Юмористические рассказы

Николай Самохин. Юмористические рассказы

Николай Самохин. Юмористические рассказы

Вылезли мы с ним на одной остановке. То есть я сперва не заметил, что и он тоже вылез.
Жара на улице была оглушительная. Я подошел к автомату для газводы, сунул в щель три копейки. Автомат подрожал, всхлипнул, но воды не отпустил…

Чудесная встреча
Очень плохо, что у нас нигде не учат, как надо писать, чтобы сделаться писателем. Нет, конечно, имеется, говорят, литературный институт, разные учебники и пособия: слава богу, не такой уж серый — слышал. Но я не это, я другое имею в виду. Главного нет. Отсутствует твердая и единая установка. Такая, где бы конкретно сказано было: так, мол, и так — и ни шагу в сторону. И как раз поэтому, я думаю, несмотря на институт и пособия, наблюдается в писательском вопросе жуткий разнобой. Каждый гнет в свою сторону и по-своему извращает.
Я так уверенно говорю потому, что сам на этом деле хватил мурцовки. Через край, можно сказать. Меня эти знатоки чуть до инфаркта не довели и тихого помешательства. Честное слово.
Напишу, бывало, рассказ. Короткий, чтобы людей не утомлять. Несу в газету, к редактору.
— Прочтите, — прошу, — при мне. Он читает и говорит:
— Схематично.
— То есть? — спрашиваю. — Не понимаю вас что-то. Я ведь не чертежик принес, а рассказ.
— Ну, это такое образное выражение, — объясняет он.
— Уже понятнее, — говорю. — А что делать? Посоветуйте — вы же специально ученый.
— Надо, чтобы эта схема мясом обросла.
— Так! — говорю я. — Очень интересно. Мясом, значит? А почему не рыбой? — Ну, если хотите, пусть рыбой, — соглашается он.
— Между прочим, — замечаю я, — очень непрофессионально разговариваете. Другого я от вас ждал. Все же здесь не мясной магазин, а редакция.
Он обижается:
— Тогда идите в другое место. Может, там с вами более профессионально поговорят.
Иду в другое место — в редакцию журнала. Там сидит такая дама — дальнозоркая. Берет двумя пальчиками мой рассказ, относит на расстояние, смотрит на свет и заявляет:
— Расплывчато.
— Поясните, — прошу. — В каком таком смысле. — Непроработано, — говорит она.
— А как проработать?
— Ну, знаете… — мнется дама. — Не могу я вот так сразу… Это дело творческое, индивидуальное…
— Но все же, — говорю. — Должны быть какие-то рекомендации.
— Учитесь у классиков, — советует она.
— А классики-то, классики у кого учились? Дама опять мнется:
— Ну… прежде всего — талант.
— Ага, — смекаю. — А я, значит, пень набитый?
— Я этого не говорила, — пятится она. Тьфу ты! Ну как со стенкой разговариваешь!
…Иду в третье место — в издательство. В издательстве редактор — человек еще довольно молодой, но, видать, начитанный и строгий. В очках.
— Видите ли, — начинает объяснять он. — У вас, собственно, пока еще нет рассказа, а есть скорее этюд, набросок…
— Сынок! — говорю я. — Мне все равно, как назовете. Главное — тут правда все. С жизни списано. С натуры.
— Видите ли, — поднимает он бровки. — Как бы вам растолковать?.. Есть правда жизни, а есть правда искусства…
— Ах вон что! — говорю. — Тогда ясно. Если их у вас столько развелось, то где же тут правды добьешься.
В общем, заклевали они меня вконец и запутали. Сколько ни носил рассказов — результат тот же: то шибко туманно, то шибко прозрачно, мяса нет — одни кости, костей нет — одно голое мясо… В молодежной газете какой-то длинноволосый раз даже предъявил, что я жизнь плохо знаю.
Это я плохо знаю! Да я огонь и медные трубы прошел, четыре раза тонул, с топографами голодал, в подземелье спускался, с крыши падал!.. Ах, думаю, мозгляк сопливый! Повисел бы ты, как я, полтора часа на карнизе — что бы ты тогда запел?!
Не знаю, чем бы все это кончилось, да, спасибо, один хороший человек меня надоумил. Один литературный консультант в журнале. Такой позеленевший старичок из старой редакторской гвардии. Заприметил он меня, видать, и посочувствовал.
Отозвал как-то раз в сторонку и говорит:
— Извините, что вмешиваюсь, но я вам в отцы гожусь и хочу дать один важный совет. Не обидитесь?
— Какая может быть обида, — отвечаю. — Только этого и добиваюсь.
Тогда старичок поманил меня нагнуться и шепотом, на ушко, говорит:
— Писать, юноша, надо так, чтобы словам было тесно, а мыслям просторно. Соображаете?
— Вас понял, — сказал я, с чувством благодарности пожал этому старичку руку и пошел домой.
Дома я сразу настроил машинку для печатанья через один интервал, обложился бумагой и засел.
Два месяца сидел безвылазно. Сочинил шестьсот страниц с лишком. Словам было очень тесно. Некоторые даже вовсе не помещались, и я их тогда мелким почерком, от руки, вписывал на второй этаж, сбоку и с обратной стороны.
Рукопись получилась такая, что в папку не полезла. Но я придавил ее коленом и зубами затянул тесемки.
Мыслей на всю эту площадь я, помня наказ старичка, подпустил две штуки — чтобы они нигде друг с дружкой не сшибались и не застили. Одну, как сейчас помню, насчет того, что в городах повсюду надо сажать вместо тополей березки, поскольку с тополя летит вредный пух и затрудняет дыхание. А вторую, совсем независимую, из другой области: о теперешней молодежи и как она не соблюдает традиции.
Редактор в издательстве (тот самый — строгий, в очках) как увидел мою папку, так с лица переменился и залебезил. Водой минеральной стал угощать и сам выпил два стакана. Совсем другой человек — куда что девалось.
По рукописи одно только замечание и сделал.
— Да, — сказал, — тесновато у вас словам, пожалуй.
— Ничего, — ответил я, — В тесноте — не в обиде. — И, наклонившись ближе к нему, добавил: — Зато мыслям просторно.
Сейчас жду окончательного решения по своей книге. А пока времени зря не теряю и, как вооруженный главным принципом и направлением, срочно пишу вторую часть.

 

Железная рука

Познакомились мы в автобусе.
Я опустил в билетный аппарат пятачок, крутнул ручку — никаких последствий. Крутнул второй раз, третий — тот же результат.
Предстояло ехать зайцем.
— Товарищи! — обратился я к соседям. — Скажете в случае чего?
— Скажем, скажем, — пообещали товарищи. — Стой спокойно.
Потом к аппарату протиснулась бабушка. Ее не успели предупредить, она бросила пятачок — и тоже не получила билета. Бабушка загоревала, затарабанила по аппарату сухоньким кулачком. Но металлический живоглот издевательски молчал.
Дело происходило на задней площадке, и мы стали просить впередистоящих: передайте, мол, водителю — касса-то у него не работает.
— А ну-ка, пропустите! — раздался сзади строгий голос.
Человека я рассмотреть не успел, увидел только широкую спину, туго обтянутую нейлоновой рубашкой. Он коротко замахнулся и снизу вверх, апперкотом, крепко двинул аппарату в «подбородок».
— Вот так надо, — сказал. — Прошу.
После чего аппарат оторвал билеты — и мне, и бабушке, и одной даме, которая вовсе ничего не бросала.
Вылезли мы с ним на одной остановке. То есть я сперва не заметил, что и он тоже вылез.
Жара на улице была оглушительная. Я подошел к автомату для газводы, сунул в щель три копейки. Автомат подрожал, всхлипнул, но воды не отпустил.
И тут кто-то отодвинул меня плечом:
— Бастует, халява?
Оказалось — тот самый, автобусный парень. Он развернулся и нанес автомату страшный удар! В боксе такой удар называется «свинг». Если на него нарвешься — все: заказывай носилки.
Автомат натужно крякнул, из всех его дырок сразу хлынула вода. С тройным сиропом.
Дальше мы пошли вместе — оказалось, по пути.
Парень шагал крупно, торопился.
— Футбол сегодня, — объяснил он на ходу. — Наши с кемеровчанами.
— Ага, — семеня рядом, закивал я. — Тоже вот хотел посмотреть, да куда там. Еще позавчера билеты расхватали.
— Так ведь транслируют.
— Транслируют. А где посмотреть-то? (Телевизора у меня тогда еще не было).
— Ладно, студент, сказал он. Идем ко мне — составишь компанию… Только учти — без керосина. Этого не держу — не рассчитывай.
Заявились мы не вовремя. Жена его как раз затеяла стирку. Стирала она в ванной, но грязное белье вылезло аж в узкий коридорчик.
Я затоптался было в нерешительности, но хозяин сердито пхнул ногой белье:
— Развела тут!..
— Так я же не знала! — виновато отозвалась из ванной жена.
— А надо знать! — жестко сказал парень. — Закрой хоть дверь поплотнее. А то будешь… трещать.
Болел он сурово, каменно. Сидел, посунувшись вперед, и молчал. Мне-то хотелось вскочить, заорать, но я удерживал руками дрыгающиеся колени — терпел.
Из ванной доносилось тонкое гудение машины. Потом смолкло.
— Петя! — жалобно позвала жена.
— Чего тебе?
— Да опять…
— Погоди — тайм закончится. Закончился первый тайм — и хозяин ушел в ванную. Я думал, он возьмет отвертку, плоскогубцы, провозюкается там весь перерыв. Ничего подобного. «Бум!» — донеслось из ванной, и машина ровно загудела.
Перерыв кончился, пошел второй тайм.
Наши отыгрывались. Левый крайний, Петраченко, превосходил себя. Уже два раза его сносили почти в штрафной площадке. Еще бы полметра — и пенальти. Но — не везло мужику.
В один из моментов, когда Петраченко снова отчаянно рвался по краю, чтобы сделать прострел, экран вдруг заполосовал.
— У, тунеядец! — сказал хозяин, поднялся и — словно молотом по наковальне — ахнул телевизору по кумполу.
Экран тут же очистился. Мы даже успели посмотреть, как набежавший защитник Салов, с подачи Петраченко, головой вколотил мяч в «девятку»…
С тех пор прошло много времени. Иногда мы встречаемся с ним на собраниях или активах. Обычно он сидит выпрямившись, открытый всем взорам. Но почему-то я вижу только его челюсть — крепкую, тяжелую, уверенную. И все не могу поймать глаза.
Глаза его я так и не запомнил.
Какие они?

 

Что такое хорошо

Стройка была показательной. И одновременно экспериментальной. На фасаде здания висел красный лозунг:

Товарищи строители, сдадим экспериментальный дом с отличным качеством и гарантийным паспортом!

А чуть ниже висел другой лозунг:

Пусть жильцы скажут нам спасибо!
Еще ниже на большем плакате усатый жилец-пенсионер с благодарностью пожимал руку безусому строителю.
Но самым главным достоинством стройки было то, что прорабом здесь работал мой старый друг и одноклассник Павел Сергеевич Морданцев.
«Отоварюсь по классу люкс!» — подумал я и, помахивая ведром, ступил на территорию стройки. Павел Сергеевич стоял возле башенного крана и, размахивая руками слева—вверх—направо, отдавал приказания.
— Здравствуй, Паша! — сказал я.
— Хо-хо! — закричал он. — Сколько лет!
— А я, Пашенька, с просьбой к тебе. Дай известочки. Хорошая у тебя известка?
— Вот! — сказал Паша, поднеся к моему носу большой палец. — Можно сказать, благодаря этой известке каждый месяц прогрессивки получаем. Тебе сколько надо — вагон, два?
— Куда! — отмахнулся я. — Полведра всего.
— Тю! — сказал Паша. — О чем разговор? Нагребай! — И сам схватил лопату. — А может, вагон надо? Ты не стесняйся.
— Да, нет, спасибо, — поблагодарил я. — Значит, говоришь, хорошая известка?
— С хлебом есть можно! — заверил Паша. И вдруг насторожился: — А тебе, собственно, зачем она?
— Квартиру побелить.
Паша ткнул в землю лопату и хмуро сказал:
— Вываливай обратно.
— Ты чего? — встревожился я.
— Вываливай, — вздохнул Паша. — Как другу говорю. Нельзя ею свою квартиру. Облетает, сволота! Ты вот что, — сказал он. — Если ремонтировать хочешь, я тебе посоветую. Тут одна бабка есть, частница. Купи у нее две чашечки негашенки — за глаза хватит.
Я так и сделал — купил у бабки-частницы две чашечки негашенки, и мне хватило за глаза.
— Ну, брат, спасибо, — сказал я Паше после ремонта. — Мировую ты мне старушку подсказал. Квартирка получилась!.. Как яичко. Надо бы отметить этот факт. А? За мной должок.
— Не мешало бы, — согласился Паша. Мы зашли в магазин.
— Фаечка, — сказал я знакомой продавщице, — взвесь-ка нам пару селедок. Только самых дорогих. Высшего сорта.
— Себе берете или гостям? — оглянувшись, спросила Фаечка.
— И себе, и гостю.
— Гость дальний, близкий? — поинтересовалась она.
— Очень близкий, — сказал я. — Друг детства.
— Тогда я вам не советую, — зарумянилась Фаечка, — Возьмите лучше маринованные огурчики.
У меня дома, хрустя рекомендованным огурчиком, Паша спросил:
— А ты пока все там же? Все штаны населению шьешь?
— Брюки, — поправил я. — Все шьем.
— И носить можно? — сострил Паша.
— Будь здоров! — отпарировал я. — Уже приближаемся к мировому уровню. Послезавтра вот образцы на выставку повезем. В Париж.
Паша уважительно присвистнул и сказал:
— А ведь это идея… Закажу-ка я у вас штаны.
— Себе? — спросил я. Паша кивнул.
— Брюки, значит, — сказал я. — Так-так… У нас, выходит, желаешь? Ну-ну… А знаешь что… Сведу-ка я тебя лучше к одному старичку, а? Такой, брат, старик — просто брючный ас. Десять раз спасибо скажешь.
— Ну, ладно, веди, — согласился Паша. — Только быстрее. А то, боюсь, деньги разойдутся. Премию я получил за дом. Дом-то мы сдали. На «отлично» и с гарантийным паспортом…

 

Движение

Дама, стоявшая в автобусе позади меня, вдруг предложила:
— Давайте меняться?
— Чем? — растерялся я.
— Не чем, а местами, — пояснила дама. — Вы встанете на мое, а я на ваше.
— Честно говоря, так хорошо устроился, — признался я.
А я, правда, только что расположился поудобнее: вытянул правую ногу из-под чьего-то сапога и поместил её в щель между сиденьями, портфель приспособил на колени не возражавшего молодого человека, а левой рукой ухватился за хлястик стоящего впереди гражданина.
— Вот люди! — вспыхнула дама. — Он, видите ли, устроился! Да вы что, ночевать здесь собрались?
Ночевать я не собирался, а поэтому уступил настойчивой даме — и мы поменялись.
Дама обосновалась на бывшем моем месте, но не так хорошо, как, может быть, предполагала. Перед ней оказался мужчина, за чей хлястик я держался, а этот мужчина имел такую чудовищно широкую спину, что она даже не помещалась в проходе. И дама, которая была значительно ниже среднего роста, чувствовала себя, видать, около его спины неуютно — как под забором.
— Ну вот, поменялись… И что вы, простите, выгадали? — спросил я.
Дама нервно застучала кулачком в преградившую ей путь спину:
— Давайте меняться.
— Охотно, охотно, — пробормотал мужчина и, опрокинув двух студенток на мамашу с ребенком, поменялся с дамой местами.
— Товарищ, встаньте боком, что ли! — обиделись студентки. — Вон вы какой широкий!
— Охотно, охотно, — пробормотал толстяк и развернулся боком.
Но в профиль мужчина оказался еще шире, чем со спины, и вдобавок теперь он упёрся плечом мне в подбородок.
Обдирая щеку об это драповое плечо, я с трудом вывернул шею и сказал стоявшему за мной меланхоличному гражданину:
— Может, поменяемся?
— Мне все равно с кем, — ответил гражданин. — Только вот товарищ раньше заявку сделал. — Он кивнул через плечо.
— Тогда давайте так, — предложил я. — Вы — со мной, я — с ним, а потом — он с вами.
И мы произвели такой многоступенчатый размен. И временно успокоились.
Но тут водитель скомандовал в микрофон:
— Граждане! Меняйтесь местами и проходите вперед!
— Что касается меня, то мерси! — громко запротестовал я. — Наменялся досыта.
— Выходит, так и будешь стоять как пень?! — возмутились сзади.
— Ничего не поделаешь, товарищ, — сказал мой сосед-полковник. — Раз надо — значит, надо. Давайте исполнять.
Я поменялся местами с полковником. Потом — с юношей, прижимавшим к животу виолончель. Поменялся также с бабушкой в плюшевой жакетке и с двумя бородатыми геологами.
Очутившись на задней площадке, я получил наконец возможность спокойно подумать над происходящим, и тут-то мне открылся смысл наших перестановок.
«Только так! — просветленно подумал я. — Только так, все время меняясь местами, мы и сможем пядь за пядью осуществлять наше движение вперед. Конечно, кто-то при этом должен пядь за пядью перемещаться в обратную сторону… Ради общего блага… Пусть на этот раз отступающим оказался я. Неважно! Ведь если все захотят меняться только вперед, наше коллективное поступательное движение заклинится и умрет…»
Теперь позади меня оставался только один пассажир. Он висел на подножке, уцепившись побелевшими руками за раздвинутые дверцы. В зубах пассажир держал папку для бумаг и варежки.
— Наверное, хотите поменяться? — добродушно подмигнул я.
Пассажир, глотнув слюну, напряженно кивнул. И мы поменялись: он вошел в автобус, а я выпал наружу.

 

Ненормальный

Посетитель вышел от моего начальника и, что-то мурлыча себе под нос, стал надевать плащ. Видимо, визит его был приятный, потому что он великодушно сказал:
— А ведь я вас где-то встречал. Только вот где, не помню.
— Как же, — ответил я. — Встречали, встречали. Не то чтобы вы меня, а правильнее будет сказать — я вас. Даже фамилию вашу помню. — я назвал фамилию.
— Верно, — польщенно улыбнулся он. — Тот самый. Так где же это было? Напомните.
— А вы нам одно время читали ужасно глупые лекции, — сказал я.
— Не может быть, — смешался он.
— Да как же не может! — запротестовал я. — Там еще, помню, была такая нелепая фраза. — И я привел фразу.
— Странно, — пробормотал посетитель. — Мне раньше никто ничего подобного не говорил.
— А вот это действительно странно, — согласился я. — Ведь я не один вас слушал. Со мной рядом обычно сидел, — я назвал фамилию. — Он теперь занимает, — я назвал должность.
— Да, да, — сказал посетитель, невольно подтягиваясь. — Знаю Кирилла Трофимовича. Блестящая карьера…
— Вот-вот! — обрадовался я. — Он, между прочим, на ваших лекциях всегда спал. С открытыми глазами. Это у него такая студенческая привычка была.
— Однако… — взялся за подбородок посетитель. — Вчера к себе вызывал — хоть бы одно слово… об этом…
— А деликатный человек, — заметил я. — Да вы не переживайте — еще скажут.
— Не думаю. — сухо сказал посетитель и вышел.
После обеда мне позвонил Кирилл. — Ты чего это наплел Фукушанскому? — недовольным голосом спросил он.
— Ничего такого я ему не наплел, — ответил я. — Сам привязался: где да где он меня встречал. Ну, я и напомнил… Между прочим, и про твое отношение сообщил.
Кирилл аж застонал в трубку.
— Ты представляешь, что натворил?! Мы его сейчас назначаем председателем комиссии по борьбе… А после твоего безобразного поступка что прикажешь делать?
— Господи, Киря! — сказал я. — Как это что делать? Не назначать — и все! Зачем его в председатели, такого дурака?!
— Тебя не спросили! — рассердился Кирилл и положил трубку.
Спустя еще некоторое время позвонил Игнат Платонович.
— Как же это вы себя ведете, дорогой товарищ? — спросил он.
— А как я себя веду? — сказал я. — Как обычно.
— Значит, обычно так ведете? Ясно… Докатились!
И наконец, раздался звонок от самого Льва Федоровича.
— Хто? — брезгливо спросил он. — Ага… это что же, тот самый?
И дальше разговаривать не стал. Велел пригласить моего начальника.
— Понимаю… Понимаю… Понимаю… Понимаю! — четыре раза повторил в трубку начальник, метнув в меня соответствующее количество нокаутирующих взглядов.
К вечеру в коридоре вывесили приказ: «…старшего инспектора Маточкина уволить по сокращению штагов». Возле приказа столпились сотрудники.
— За что это увольняют беднягу Маточкина? — спросил один.
— Да он выбухал этому дураку Фукушанскому, что тот дурак, — пояснил другой.
— Вот кретин! — сказал первый.

 

Раз в неделю

«Можно ли не любить детей?»
— Ку-ка-ре-куу! — раздается у меня над ухом — и я просыпаюсь.
Это дочка. Забралась с ногами на мою тахту, сидит довольная, рот до ушей — и кукарекает. А на дворе, между прочим, седьмой час утра, солнце только-только вылезло. Господи, до чего рано поднимаются дети! Даже по воскресеньям.
— Давай играть! — требует дочка. Я сонным голосом бормочу стихи:

Раз в неделю можно отоспаться.

Люди спят. Молчите, петухи!

Однако эта мольба ее не трогает.
— Давай играть. Я буду петух, а ты лиса.
— Хорошо, давай, — вздыхаю я. — Иди, петух, поклюй чего-нибудь. Там, в кухне, на столе вишни остались.
— Я уже поклевал, — отвечает она. — А теперь, лиса, уноси меня за дальние леса.
Так. Маневр не прошел. За дальние же леса мне не хочется. Это значит — надо нести ее в кладовку и там, нямкая губами, изображать съедение. То есть предстоит вылезать из-под одеяла.
— Знаешь, — говорю я, — что-то мне не нравится — в лису и петуха. Давай в кого-нибудь другого.
— Давай, — легко соглашается дочка. — Я буду заяц. А ты кто?
— А я волк. Гр-р-р! — страшно рычу я.
Дочка с визгом улепетывает в конец тахты и зарывается в складках одеяла. А я мгновенно засыпаю. Пока она там будет млеть от страха — полминутки у меня есть.
Черта с два — полминутки! Просунула руку под одеяло и щекочет мне пятку.
— Волк, а волк!..
— Гр-р, — на всякий случай вяло рыкаю я.
— Ну что ты лежишь, волчина? Догоняй меня.
Ну и зайцы пошли! Другой бы умотал сейчас куда подальше — в лес, в овраг, под кровать, — сидел бы там и трясся. А этот — надо же! — догоняй его!
— Вот что, косой, — говорю, — не хочу я быть волком. Лучше я медведем буду.
Медведь добрый. Он зайцами не питается. По крайней мере — наши «медведи» с нашими «зайцами» сосуществуют вполне мирно…
— Медведь, а медведь! Ты что будешь есть — морковку или капусту? — она протягивает ко мне сжатые кулачки: в одном — «морковка», в другом — «капуста».
— Какая морковка! — возмущаюсь я. — Какая теперь морковка, подумай!.. Я же в берлоге. У меня зимняя спячка. Я лапу сосу.
— Медведь, так ведь сейчас лето!.. Ну посмотри в окно — лето же, лето! — она пытается оторвать мою голову от подушки и тянет, козявка, за волосы. Пребольно!
Нет, и в берлоге, видать, не спасешься. В кого бы мне перековаться? Может, в крота? Или в суслика?.. Хотя сусликом я уже однажды был. До сих пор помню, как она меня водой из норы выгоняла.
И тут мне в голову приходит спасительная мысль. Просто гениальная! Я даже улыбаюсь блаженно, несмотря нa то, что она, устав сражаться с моими волосами, принялась теперь откручивать уши.
— Слушай, — вкрадчиво начинаю я, — а ведь я вовсе не медведь… Я знаешь кто? Вернее — знаешь что?.. Я — бревно. Бревно!
Фф-у! Кажется все — можно подремать. С бревна-то какой спрос: зайцы его не интересуют, морковкой оно не питается — лежит себе полеживает.
Дочка теряется. Но только на секунду. О, детская фантазия! — нет тебе предела.
— Ладно, — говорит она. — Пусть ты будешь бревно… А я тогда буду муравей и буду по тебе ползать.
И, не откладывая дела в долгий ящик, она принимается деловито ползать по мне, упираясь острыми коленками в живот.
Я покорно лежу, напрягаю мышцы живота, чтобы не так больно было, и думаю: «Дубина ты, а не бревно! Додумался тоже… остряк. Скажи еще спасибо, что она вceгo-навсего муравей… а не лесоруб».
…Только через полтора часа зазвонит будильник.

 

Очкарик

Он ступил с тротуара на проезжую часть и поднял руку небрежным, но властным жестом. Так вскидывают свой жезл регулировщики. Глаза его прятались под толстыми дымчатыми очками, и не разобрать было — что там в них: просьба, приказ, усталость или жизнерадостность.
— Прихватим очкарика? — спросил наш добродушный водитель.
Очкарик повел себя не как прочие голосующие. Прочие робко приоткрывают дверцы и льстивыми голосами спрашивают таксиста: «Куда едем, шеф?.. А на Гусннобродку? Нет?.. А если через Волочаевскую?» Этот же сразу сел и, словно не заметив нашего с Лелькой присутствия, распорядился:
— Поедем прямо.
Лелька толкнула меня локтем. Я успокаивающе мигнул ей: дескать, ладно — подождем. Пока и нам надо было прямо.
Возле трамвайного кольца, где дорога закладывала вираж, очкарик вдруг сказал ровным, бесцветным голосом:
— Сбрось газ, включи правый поворот.
— Слушаюсь! — дурашливо выкрикнул таксист и поинтересовался. — Автолюбитель, что ли?
Пассажир не отреагировал. Он сидел как-то очень напряженно, загипнотнзированно даже. Напряжено было все: прямая спина, твердый затылок, прозрачное хрящеватое ухо.
Перед транспортной остановкой он скомандовал:
— Стоп! Тормози!
Водитель дернул плечом: «Учи ученого». Лелька впилась зубами в рукавицу, чтобы не прыснуть.
А пассажир, помолчав, сказал:
— Можно ехать.
— Да ну? — съехидничал таксист. Поехали. Впереди обозначился спуск.
— Выключи сцепление! — подал очередную команду очкарик.
— А то я не знаю! — взорвался водитель, — Насядут, понимаешь, разные!
Пассажир смолчал. Он молчал полтора квартала, пока мы не приблизились к месту, где улица поворачивала налево.
— Перестройся в левый ряд, — сказал тогда очкарик. Но водитель не стал перестраиваться. Он бешено тормознул посреди дороги — так, что «Волга» пошла юзом — и, оборотившись к очкарику, плачущим голосом спросил:
— Кто у нас машиной управляет? Ты или я?..
— Не тормози резко — сегодня гололед, — бесстрастно предупредил очкарик.
— В бога-господа! — сказал ошалевший водитель и так рванул с места, что у нас животы прижало к позвоночникам.
— Переключи скорость! — успел вставить пассажир.
— Ыыых! — застонал водитель и дважды ударился грудью о баранку.
После поворота очкарик сообщил:
— Внимание! Красный свет!
— Ну, на! На!! — остервенился водитель и, бросив баранку, откинулся на сиденье. — На — рули сам!
И тут мы, наконец, врезались в поребрик.
— Мама! — взвизгнула Лелька, с треском отрывая мне рукав.
— Приехали… — подпел итог таксист.
Один очкарик остался невозмутимым. Только прозрачное ухо его мелко завибрировало.
— Выключи зажигание, проверь — не заклинило ли дверцы, — сказал он.
— Нет, держите меня! — истерично закричал тогда водитель и рванул на груди кожанку. — Держите — я за себя не ручаюсь!
Мы с Лелькой подержали его за плечи. Пока очкарик вылез из машины. Он прошел за светофор и там, встав у обочины, небрежным, но властным жестом поднял руку.
Очки его в лучах заходящего солнца горели зловеще, как два стоп-сигнала.

Share Button
Оцените рассказ:
Плохой рассказРассказ так себеНормальноХороший рассказОтличный рассказ! (3 оценок, среднее: 4,33 из 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Required fields are marked *