Литература XX века

Мишель Фейбер. Туннель любви

Мишель Фейбер. Туннель любви

Карен улыбнулась, полные губы ее разделились, показав странно большие резцы. Встречая ее при свете дня, я всякий раз дивился тому, до чего же она настоящая — морщинки в углах глаз, мягкие волосы, стежки на швах жакета…

Внимательно прочитав все написанное на вывеске, я подтвердил, что мне больше восемнадцати, что откровенная нагота не представляется мне оскорбительной, и вступил в «Туннель любви», надеясь получить там работу.

Раньше я, лишившийся работы руководитель отдела рекламы, ни в каких связях с индустрией секса не состоял, хотя кто-то и мог бы сказать, что в моем рекламном ролике, посвященном шариковому дезодоранту, присутствует фаллическое начало. Однако прежняя карьера научила меня искать рыночные бреши, пусть даже самые неприглядные. И я понимал, что если в шоу-бизнес, в ученый мир, на государственную службу и уж на самый худой конец — в политику пытаются пробиться тысячи, быть может, безработных администраторов, то в магазинчиках, где крутят порнофильмы, я вряд ли столкнусь с большой очередью претендентов на рабочее место.

Так или иначе, это был мой последний шанс. Еще до того, как предыдущая моя работа пошла к чертям собачьим, я делал все, что положено: подавал заявления о приеме в другие агентства — от Перта до Пенсильвании, и ничего у меня не вышло. Вот и оказался здесь в надежде понравиться управляющему крупнейшего в Мельбурне заведения, торгующего грехом.

— Итак, что, по-вашему, вы могли бы нам предложить?

Обычный при собеседовании вопрос, заданный человеком, который выглядит так, как обычно выглядит работодатель: одет хорошо, галстука не носит, немного полноват, расторопен, слегка насторожен. Никакие пенисы в его оборудованном дорогим кондиционером кабинете своих некрасивых голов не поднимали, а если пара-другая влагалищ тут и имелась, они, надо полагать, прятались в картотечном шкафчике.

— Хотел бы поработать у вас зазывалой, — ответил я. (Я решил, что это лучше, чем мыть полы в просмотровых кабинках).

— Зазывала у меня есть, — сообщил управляющий.

— Однако вы собираетесь уволить его, — предположил я. — Поскольку внимания на него все равно никто не обращает.

— Верно, — согласился он. — Но что заставляет вас думать, будто вы окажетесь лучше?

— Опыт рекламщика, — ответил я и откинулся в кресле, не обращая внимания на его угрожающий треск. — Большинство зазывал, и ваш в том числе, явным образом лишены опыта продаж. Они стоят у входа и бормочут что-то вроде: «Отличное шоу, отличное шоу, заходите, не стесняйтесь» — такую вот ерунду. Скучно до слез. А работая в рекламе, я понял: чтобы продать продукт, необходимо уверить людей, что лучше его не найти, — собственно говоря, необходимо самому в это поверить.

— То есть вы верите, что наше шоу лучшее в городе?

— Не знаю, я вашего шоу не видел. — И заметив, что грудь управляющего расширилась в недовольном вздохе, прибавил: — И это лишний раз доказывает, что вам нужен зазывала получше, не так ли?

— Хорошо, — ухмыльнувшись, он склонился ко мне над столом. — Может, попробуете убедить меня, что лучше нашего шоу не найти — вот прямо сейчас.

— Ну, — торопливо отозвался я (к этому я готов не был), — не думаю, что у меня получится — пока не дойдет до дела.

— Господи! — закатив глаза, усмехнулся он. — Неужели мне когда-нибудь все-таки встретится человек, не наделенный мышлением проститутки?

Он закруглил нашу беседу, пообещав позвонить, и я ушел, уверенный, что провалился. Однако следом случилось нечто, меня переубедившее. В крикливо разукрашенных дверях «Туннеля любви» торчал зазывала.

— Извините. — Наши глаза на миг встретились, и он отступил, пропуская меня. Я же, сделав несколько шагов по тротуару, сообразил, что направился не в ту сторону, и вернулся назад, — и зазывала тут же произнес, обращаясь ко мне, голосом в равных долях апатичным и безнадежным:

— Заходите, посмотрите шоу, лучшие девочки, лучшие девочки, доставьте себе удовольствие, самое похабное шоу в городе.

Миновав его, я обернулся — и мне стало совершенно ясно: он свято верит, что никогда меня прежде не видел.

Вот тогда я и подумал: работу я получу.

И точно, получил.

Трудиться в «Туннеле любви» я начал четыре дня спустя, успев за это время вскрыть еще два письма с отказами, пришедших из рекламных агентств Торонто и Окленда. Одно из писем содержало объяснения: «Нам уже пришлось сократить штат с двенадцати человек до восьми. Причина проста — знамение времени: никто больше ничего покупать не хочет». За исключением секса, добавил я про себя. Обложки самых ходовых журналов, выставленных в киосках железнодорожной станции, которая находилась неподалеку от нового места моей работы, обещали открыть мне сногсшибательные секреты кинозвезд, посвятить в тайны садомазохизма, усовершенствованного оргазма и секса, который продлится всю ночь. Даже в компьютерных журналах цифровые девицы зазывали читателей в увлекательный мир игровых приставок. Ясно, что я оказался на переднем крае растущей индустрии.

Итак, я получил работу в процветающем бизнесе. Стало быть, единственное, о чем мне сейчас следовало думать, — это как поладить с коллегами.

Что ж, в штате «Туннеля любви» состояли только люди приличные — по крайней мере, сравнительно. Я это к тому, что общение с ними не порождало неодолимого желания как можно скорее помыться, в отличие от общения кое с кем из клиентов рекламного агентства.

Начальником нашим был Джордж, человек расчетливый и умный, видели мы его довольно редко. Деннис заведовал кинотеатром и аппаратурой в целом — это был сонного обличил мужчина шестидесяти без малого лет, оживлявшийся только когда из зала доносились раздраженные выкрики: «Фокус!» или когда смотровой автомат какой-нибудь из отдельных кабинок отказывался выключаться, отработав оплаченные монетой шестьдесят секунд. Книжным магазином руководила сорокалетняя Карен — спокойная, сексуальная и чрезвычайно распорядительная женщина, умевшая унижать тех, кого ловили в магазине на краже, до степени невыносимой. Мэнди и Келли выступали между фильмами с эротическими танцами. Время от времени они исполняли и парный номер: сосали с двух концов батон салями, — если, конечно, в наличии имелись и салями, и Мэнди, нередко исчезавшая, отправляясь на поиски героина. При этом Мэнди, когда она хорошо себя чувствовала, была девушкой разговорчивой и дружелюбной; она родилась в деревне, когда-то работала помощницей ветеринара, а самые счастливые ее воспоминания были связаны с наблюдением за просыпающимися после наркоза котами и кошками. Келли, прежде водившая такси, особой многословностью не отличалась. Эндрю прибирался в кабинках — исполнял ту самую работу, с которой я предпочел не связываться; кроме того, он бегал для всех за едой, распаковывал коробки и пытался получить водительские права — в надежде, что сможет стать более полезным.

Поначалу я ближе всего сошелся с Мэнди, мне пришлось по душе приставшее к ее лицу выражение провинциалки, которую город встретил не так благодушно, как она ожидала. Несмотря на то, что Мэнди вот уж два года как танцевала голышом и сосала салями, разговаривала она так, точно была здесь новенькой вроде меня. Заведение, в котором мы с ней трудились, как-то связывалось в ее сознании с карнавалом в Батерсте, куда ее, восьмилетнюю, возили родители.

— На карнавале тоже был такой… такой театрик под названием «Туннель любви». Помнишь его?

— Я никогда в Батерсте не был.

— Я думала, и в Мельбурне такой есть, в «Луна-парке».

— Я и в «Луна-парке» ни разу не был.

— Ты шутишь?.. И я тоже. Смешно, правда? До него же рукой подать, и вообще. Ну, короче, в «Туннель любви» я тогда не пошла — слишком маленькая была, не интересовалась. А вот на «Поезде призраков» прокатилась. Там такие страсти из темноты вылезали. Рожи одна кошмарней другой, лапы волосатые — и повсюду грязища.

Мы взглянули друг другу в лица, потом поозирались по сторонам.

— Над чем это вы там укатываетесь? — рявкнул из своего кабинета Джордж.

Однако в конечном счете я подружился с Карен, женщиной, как вскоре выяснилось, на редкость умной. Сильной ее стороной были аналитические способности, оказавшиеся для меня чрезвычайно полезными, когда я бился над тем, чтобы стать для порнографического шоу не просто зазывалой, но даром божьим. Кое-какой анализ я провел и сам, обдумав все тонкости моей новой работы. На смену белой рубашке и мешковатому темному костюму классического зазывалы пришли «ливайсы», пуловер и модная кожаная куртка — чего ради должен я выглядеть как томящийся в ожидании выпивки гость на греческой свадьбе? Или еще одна проблема: добиться, чтобы меня было слышно на шумной, полной машин улице. Я обзавелся микрофоном и обмотал его ручку лентой так, что он приобрел сходство с фаллосом — дабы привлечь внимание тех, у кого имеется чувство юмора. Текст, который я для себя сочинил, был рассчитан на самых что ни на есть озабоченных мужиков.

— Половые акты на расстоянии вытянутой руки!

— Мы нашли дырку в законе, парни, и можем показать вам такое, что раньше запрещалось!

— Здесь исполняются самые откровенные ваши фантазии, живьем!

— Да, у нас вы встретите женщин, которые делают то, что вам всегда хотелось увидеть!

Но, несмотря на все это, посетителей не прибавилось.

Нет, постоянные клиенты нам не изменили: японские туристы, коммивояжеры, забредавшие время от времени пьянчуги. А вот притока свежей крови — или еще какой из телесных жидкостей — не наблюдалось. На другой стороне улицы стояла у дверей магазина готового платья толстая женщина, уверявшая — чуть слышно, с безысходной монотонностью, — что за ее спиной кроется кладезь возможностей, которые грех упускать. И прохожие один за другим покорно входили в магазин.

— Ну, как идут дела, задавака? — это была Карен, возвращающаяся с обеденного перерыва.

— Хуже, чем у нее, — и я указал на зазывалу одежного магазина, как раз в этот миг умолкшую и потупившуюся, словно ей стало неловко за энтузиазм своих покупателей.

— Вот чего я не понимаю, — сказал я.

Карен улыбнулась, полные губы ее разделились, показав странно большие резцы. Встречая ее при свете дня, я всякий раз дивился тому, до чего же она настоящая — морщинки в углах глаз, мягкие волосы, стежки на швах жакета.

— Да, конечно, в этот магазин люди заходят все время, — согласилась Карен. — Но они и выходят из него все время, пробыв там примерно тридцать секунд. Вот и весь секрет.

— То есть?

— Ты входишь в одежный магазин, — пустилась в объяснения Карен, — оглядываешься, возможно, берешь с прилавка рубашку и тут же кладешь ее обратно, и, если не видишь ничего, что тебе нравится, просто уходишь. Плевое дело. А с заведениями вроде нашего все обстоит по-другому. Человек, решивший заглянуть в него, знает, что ему придется так или иначе заплатить. Я имею в виду — знает, что подумают, увидев, как он входит туда, люди на улице: «Глянь-ка, этот подонок завалился в секс-шоп». А оказавшись внутри, он знает, что думают все вокруг. «Глянь-ка на этого неудачника, стоять у него стоит, а вставить некому — да и откуда у такого урода баба возьмется?» Потом он выходит, и уже другие прохожие думают: «Глянь-ка, этот подонок был в секс-шопе — интересно, что он там делал? Дрочил, не иначе!» Ты же не думаешь, что человек согласится пройти через это, совсем ничего взамен не получив? Да ни в коем разе!! Он собирается потратить кучу денег — посмотреть грязный фильм, может быть, стриптиз, купить журналы, — сделать хоть что-то, способное оправдать его приход сюда. И все мужчины, которых ты зазываешь, понимают это. Потому и не заходят.

— Так что же мне делать?

— То же, что делают проститутки. Заглядывать им в глаза.

— И все?

— И все.

Тут я наконец заметил, что и она, разговаривая со мной, смотрит мне прямо в глаза, и понял, что нахожу ее все более привлекательной.

Впрочем, просто так, на слово, я ей не поверил и потому решил поинтересоваться мнением Мэнди, которая зарабатывала на жизнь не только эротическими танцами, но и проституцией.

— Ну да, правильно, — сказала она. — Стоит мужику посмотреть тебе в глаза, и он твой, девять из десяти. И не потому, что он тебя хорошо разглядел, — иногда совсем наоборот. Просто, если вы заглянули друг другу в глаза, между вами словно что-то уже произошло. Ну, отношения какие-то завязались, понимаешь? После этого ему трудно отвести взгляд в сторону — получается, что он тебя отвергает, да еще и оскорбительно, словно вы с ним давно женаты и устроили на людях скандал или еще что, и женщина вроде как вправе сорваться, заплакать, наброситься на него с кулаками и прочее. Странно, но это срабатывает. По телефону, ты уж мне поверь, все иначе. По телефону они хотят получить подробности, как будто ты какая-нибудь подержанная машина. Мне попадались мужики, пытавшиеся точно выяснить, насколько у меня тугая попа — можно подумать, я обязана ради них измерения проводить. Но я знаю точно, если я столкнусь с одним из них на улице и смогу заглянуть ему в глаза, он просто спросит о цене, после чего поплетется за мной, как ягненок.

На следующий день я, выйдя с Карен перекусить, повторил ей услышанное от Мэнди. Я надеялся, что кошмарная еда, которую подавали в кафе, сблизит меня и Карен, — ну вот и сказал ей, что она, похоже, была права.

— Конечно, права, — подтвердила Карен, отводя ото рта прядь волос, словно она опасалась съесть и их заодно со своим блюдом, что, впрочем, лишь улучшило бы его вкус.

— Вопрос в том, — продолжал я, — как это использовать в моей работе? Я же мужчина и клиенты тоже.

— А это неважно, — пробормотала набившая полный рот Карен. — Как только они останавливаются и заглядывают тебе в глаза, между вами уже возникают отношения. И если они уходят, то практически дают тебе право бежать за ними по улице с криками: «Что с тобой? Разве мы не друзья? Почему ты так со мной поступаешь?» — ну и так далее.

— Картина пугающая.

— Ты шутишь? А как же настоящие друзья? Или настоящие супруги?

Я вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, насколько она серьезна. Похоже, более чем. Собственно говоря, она вдруг разозлилась — и, судя по всему, на меня.

— Знаешь, что думаю я? — поинтересовалась она, наклоняясь над тарелкой со своей недоеденной дрянью и впиваясь в меня взглядом сузившихся глаз. — Я думаю, что вся реклама — дерьмо.

— О, тут я согласен, — я улыбнулся, надеясь, что это меня спасет, но нет, не спасло.

— Реклама, — с нажимом продолжала Карен, — это трусливый, жеманный и жульнический метод продаж. Куча дрочил в деловых костюмах заседает в советах директоров и выдумывает идиотские теории. Никто из них никогда не выходит в реальный мир, чтобы вцепиться в человека и сказать ему: «А ну, купи вот это!» Кишка тонка. Вы присуждаете друг другу премии, а в том, что такое искусство убеждения, не смыслите ни аза.

— Ну, не знаю, Карен, — ответил я, тоже начиная заводиться. — Зато знаю, что моя реклама «Софтсана» дала этим гигиеническим прокладкам от четырех до пяти тысяч новых покупательниц в год и так быстро, что всего через шесть недель после ее выхода мы получили от компании «Софт…»

— Херня! — воскликнула Карен уже настолько громко, что привлекла к нам внимание других посетителей кафе. — Давай попробуй продать гигиеническую прокладку мне, вот прямо здесь! Ну, валяй: я же женщина — что может быть проще!

— Потише, Карен, — прошипел я, сердито прихлопнув ладонями по столу между нами — словно в надежде волшебным образом загнать джинна обратно в бутылку. — Нас же люди слышат!

— Ну и что! Разве ты не для того и обзавелся этим твоим похожим на хер микрофоном?!

Напуганный ее вспышкой, я попытался неприметно смыться из кафе, однако у Карен еще имелись в запасе сюрпризы. Вцепившись в мою руку (перепуган я был все же не настолько, чтоб не заметить, как тонка и нежна, как ошеломляюще женственна ее ладонь), она потащила меня по улице к какому-то уже выбранному ею мысленно месту.

— Позволь кое-что показать тебе, мистер Рекламист, — говорила она на ходу. — Мистер Завуалированный-черт-подери-увещеватель. Позволь мне преподать тебе небольшой урок увещевания.

Она привела меня к букинистическому магазину, перед которым всегда возвышались на тротуаре корзины с ничего или почти ничего не стоящими книгами. На некоторых из корзин значилось: «1 доллар» или «2 доллара», а на стоявшей дальше всех от входа: «БЕСПЛАТНО». Карен покопалась в ней, отобрала десяток книг и вошла в магазин.

— Извините, — обратилась она к стоявшей за прилавком сказочного обличия девушке. На носу у девушки сидели очки, пряди светлых волос были убраны за уши. — Я хочу предложить несколько книг. Вы ведь, надеюсь, книги покупаете?

— Ну, — ответила девушка, — смотря какие.

— О, мои в отличном состоянии, — сообщила Карен и вдруг вытянула шею, чтобы получше вглядеться в девушку. — Боже, какой на вас свитерок милый. Сами связали?

— Спасибо, — девушка порозовела, посмотрела себе на грудь, а затем — в ожидающие, яркие и теплые глаза Карен. — Нет, вы знаете, я его на благотворительной распродаже купила.

— Да что вы? Вот это я называю везением. Знаете, ведь это настоящее искусство — выглядеть привлекательной, не тратя кучу денег. А где эта распродажа?

К этому времени книги уже лежали на прилавке, как и сложенные ладони Карен, успевшей сократить расстояние, отделявшее ее от новой приятельницы.

— Ну, — девушка поколебалась, — это в Ричмонде, такой небольшой магазин между вьетнамскими продуктовыми. У них там много чего есть. Джинсы, нисколько не хуже новых, и всего по пять-шесть долларов.

— Вы шутите! Непременно туда загляну. Мне новая одежда позарез нужна! А то на меня совсем уже ничего не лезет. Знаете, я ведь недавно ребенка потеряла, и у меня такая депрессия началась. Все ем, ем, ем. Представляете, как едят впавшие в депрессию люди?

— Я… ну да, конечно. Так вот, насчет этих книг… — девушка перебирала их, краснея под пылающим взглядом Карен.

— Понимаете, я подумала, может, купить пару джинсов, которые придутся мне впору? Ведь это так важно. А то я недавно полезла в платяной шкаф, посмотрела, что ношу, и чуть не расплакалась.

— Да, это ужасно, — поморщилась девушка. — Однако ваши книги… Да… Они нам не подойдут.

Лицо Карен вдруг потускнело, почти неприметно, но страшно.

— Не подойдут? — точно эхо, повторила она.

— Мне так жаль, — девушка поежилась, — но они не… они устарели. По-моему, у нас даже есть несколько таких — в корзине на улице, бесплатные.

— Вы хотите сказать, что не купите ни одной? — Карен на шаг отступила от прилавка, впрочем, на шаг совсем маленький. Теперь она походила на человека, услышавшего, что у него рак и, увы, неизлечимый.

— Может быть, вы попробуете отнести их куда-нибудь еще? — взмолилась девушка.

— Нет-нет, я не могу, — ответила Карен. — Мне и к вам-то зайти едва-едва храбрости хватило. Я… я просто не могу сейчас переносить людскую грубость. Нет-нет, вы-то были очень милы, но… если мне придется… о Господи… — Карен тяжело вздохнула и раздвинула в отважной улыбке губы. — Ну, может, вы хоть что-нибудь купите? А остальные я отдам так.

— Да я, на самом деле, хотела… — девушка, похоже, нашла путь к спасению. — На самом деле, я хотела сказать, что, возможно, в каком-то другом месте вы получили бы за них больше. Я могу предложить только по доллару за штуку… ну, может быть, три вот за эту.

— О, так это замечательно, правда. Как раз то, что мне нужно.

На чем все и закончилось.

При возвращении в «Туннель любви» Карен выглядела куда более спокойной. Дурное настроение ее подсластилось своего рода вызывающим юмором, и она все поглядывала на меня, словно озабоченная тем, что мне, быть может, несколько не по себе.

— Ну, как тебе это понравилось?

— Не очень, — признался я. — Все походило… не знаю… на попрошайничество… или на изнасилование.

— И правильно! Насильник — это всего лишь обозлившийся попрошайка!

Я обдумывал ее слова, стоя на входе в «Туннель любви» и стараясь взглянуть в глаза миру как таковому. То, что сказала Карен, было таким отработанно спорным, таким изящно претенциозным — и таким шаблонным.

Возможно, она могла бы — при ее-то уме — сделать отличную карьеру в рекламе. Я попытался вообразить ее в этом мире, однако понял — нет, не получится. При всей тонкости ее ума, Карен годилась не столько для того, чтобы убеждать людей в том, будто им что-то нравится, сколько для того, чтобы убеждать их в обратном. А это уже не реклама, это литературная критика.

— Ты училась в университете? — спросил я, когда нам снова представился случай поговорить.

— Разумеется, и даже закончила его, — она усмехнулась, вытаскивая из коробки журналы и отделяя оральные от анальных. Вторник был днем, когда к нам приходили новые партии товара: свежайшие порнографические издания со всех концов света. Даже покупатели, которые затруднились бы отыскать Данию на карте, знали, что самые глянцевые влагалища поступают именно из этой страны.

— Тогда что ты делаешь в магазине порнографической литературы?

— А я ни на что другое не гожусь.

— Ой, ну брось.

— Одно время я работала заместительницей заведующей в феминистском книжном магазине — составляла заказы, следила за ассортиментом, расставляла книги по полкам, что ни назовите, я делала все. Заведующая лишь собирала деньги да сплетничала с покупательницами. Потом начался спад, магазин перестал приносить доход, я попала под увольнение, единственная, кстати, вот и оказалась здесь.

— Неслабый поворот — от феминизма к порнографии.

Она пожала плечами, вытащила пистолетик для наклейки ценников.

— Вообще-то нет. И там, и тут присутствует ужасная, трогательная потребность заставить людей отказаться от их настоящей жизни, от того, что они действительно чувствуют, и начать подлаживаться под некую редкостную сексуальную фантазию. Ты не можешь сказать покупателям, что в реальном мире никто им этого не позволит. Пусть покупают свои фантазии, пусть относят их домой и старательно делают вид, будто им как раз это и требуется.

Сознавала ли Карен, что, в смысле идеологическом, слова ее — всего лишь умствование, да и лукавое к тому же? Судить мне было трудно, тем более что с ее лица не сходила легкая улыбка — по вторникам она неизменно была весела. Похоже, сортировка новых поступлений нравилась Карен больше всей ее прочей работы — разбор журналов, их упаковка в целлофан и расстановка по местам явно доставляли ей удовольствие. Понедельники часто казались Карен слишком тягомотными, клиентов в этот день было меньше обычного. Она с драматическими преувеличениями описывала мне муки, порожденные необходимостью торчать за своим столом на манер часового, наблюдая за одиноким, забредшим в магазин извращенцем, вполне способным засунуть себе в штаны свежий номер «Брызжущих молоком мамочек», — и клевать каждые две минуты носом.

— Скорее бы уж вторник настал, — вздыхала она.

Четверги же и пятницы были в «Туннеле любви» красными днями календаря для клиентов гомосексуальных, поскольку в эти дни в книжном магазине вместо Карен распоряжался Даррен. (В мире, изобилующем выдуманными именами наподобие Синди Шир и Бред Хардман, «Карен» и «Даррен» были, тем не менее, чистой воды совпадением.) Карен хорошо знала ассортимент магазина, и все же ей недоставало чего-то, позволявшего покупателям-геям обращаться к ней с вопросами вроде: «Есть у вас что-нибудь с пенисами, в таких, знаете, вздувшихся венах, и чтобы они терлись о проколотые соски?». Даррен же был мужчиной, а у кого ж о таком и спрашивать? Гладко выбритый от ушей и ниже (ах, но насколько ниже?), с копной обесцвеченных и завитых волос на голове, он обладал лицом, на котором светились поразительной милоты глаза, изливавшие даже на гетеросексуальных мужчин обаяние настолько мощное, что его не могли замутить ни срезанный подбородок Даррена, ни его покатые, точно у винной бутылки, плечи. Он носил свою гомосексуальность с такой гордостью, с таким спокойным безразличием, что я не сомневался — где-то у него имеется мамочка, которой об этом его свойстве ничего пока не известно.

При этом, когда мы все вместе отправлялись на ленч, разговаривать с ним было на удивление интересно. Как-то раз по дороге в закусочную (от которой нас отделяло всего двести метров), а потом и на обратном пути он принялся отмечать все попадавшиеся нам на глаза афиши, плакаты, обложки журналов и рекламные объявления шоу с участием женщин, агрессивно использующие любую возможность добиться гетеросексуального возбуждения. И, разумеется, перед нами предстала переполненная и все расширяющаяся вселенная герметично упакованных задниц, промежностей, пышных грудей, поцелуев, посулов оргазма.

— А знаешь, что произойдет, если хотя бы один магазинчик выставит в витрине картинку, на которой гей целует гея? Или если в этой толпе появится гей с вздувшимися в промежности штанами и с изображением пениса на футболке? Кто-нибудь немедля вызовет полицию!

— То есть ты хочешь сказать, что гомосексуальность должна обладать ровно такими же правами на представление в витринах, на майках и в промежностях пешеходов?

Даррен вздохнул, полуприкрыв свои поразительные глаза.

— На самом деле, я был бы рад, если бы гетеросексуалы просто сбавили обороты. По-моему, любой секс должен быть делом частным.

— Ты что, разыграть меня пытаешься? — мне начинало казаться, что Карен и Даррена объединяет не одна лишь работа.

— Нет, конечно.

— А как же тогда порнография, которую ты продаешь?

— А что может быть делом более частным, чем приход в «Туннель любви», покупка журнала и доставка его домой в плотном бумажном пакете?

Разговоры с Карен и Дарреном приводили к тому, что я с каждым днем все меньше и меньше понимал, как, собственно, сам-то я отношусь к порнографии, индустрии секса и к… Карен и Даррену. Я не взялся бы точно сказать, что со мной происходит, развращаюсь ли я или, наоборот, очищаюсь: прежние предрассудки мои таяли, и в то же самое время я утрачивал широту взглядов, которой когда-то кичился, но которую никогда настоящей проверке не подвергал.

От прежних друзей помощи ждать было нечего. Я совершил ошибку, поведав одному из них, чем сейчас занимаюсь, — скажи я, что ворую младенцев и сдаю их на фабрику, которая производит собачьи консервы, результат получился бы тот же.

— Но я всего лишь приглашаю людей зайти и купить что-нибудь — точь-в-точь как раньше.

— Ой, брось, не хочешь же ты уверить меня, будто не видишь разницы между средством от пота и порнографией.

— Разумеется, вижу: совсем перестать потеть никто, на самом-то деле, не хочет, а вот снять сексуальное напряжение хочется каждому.

Так я сказал ему, не зная, впрочем, насколько сам в это верю.

Я-то в сексуальной разрядке уж точно не нуждался — по крайней мере с тех пор, как оказался в «Туннеле любви». Да и никто из работавших здесь не сохранил, похоже, особого интереса к красно-оранжевым прелестям, демонстрируемым в журналах, фильмах и на сценах стрип-клубов. Мотив набрякших сосков, постоянно повторявшийся на стенах нашего заведения, возбуждал нас не больше, чем рождественские колокола или ситец в горошек. Слово «отодрать» распаляло примерно так же, как слово «палас» распаляет торговца коврами. Келли все читала и читала книгу, посвященную спортивным травмам, книгу весьма специальную, — бедняжка пыталась понять, как ей исполнять эротические танцы с наименьшим напряжением мышц. Мэнди вела мечтательные разговоры о том, чтобы вернуться в деревню и найти себе хорошего парня. «Может, я с ним даже и пересплю», — задумчиво произносила она тоном, не лишенным сомнения, как будто речь шла о неведомом занятии, которое может еще и не прийтись ей по вкусу. Даррен, когда-то работавший в зеленной лавке отца, сказал мне, что временами, услышав вопрос посетителя, ловит себя на желании обернуться и крикнуть: «Пап, у нас есть азиатский анал?» Даже Эндрю, полнокровного молодого самца, от которого можно было ожидать наиболее острой реакции на эротические стимулы, пуще всего заботили поиски химических добавок к воде, способных нейтрализовать запахи в отмываемых им кабинках. Правда, слова «нейтрализовать» он не знал и потому говорил о «противоядии» — отнюдь не самый неверный выбор слова для описания того, к чему все мы, похоже, стремились.

Если честно, мне, пока я работал в «Туннеле любви», больше всего не хватало невинности, в особенности сексуальной, хотя меня устроила бы и любая другая. В мире порнографии люди вечно делают вид, будто они хотят устроить пикник в лесу или подрядиться чинить духовки, между тем как требуется им только одно — от души кого-нибудь отскипидарить. Между тем я начал ощущать притягательность мира совсем иного — мира, в котором люди и вправду ездят в лес затем, чтобы устроить пикник, а мастер-ремонтник приводит духовку в порядок, после чего приподнимает, прощаясь с хозяйкой, кепку и уезжает в своем грузовичке, разве что дружелюбно гуднув напоследок.

Выяснилось, что мы с Карен питаем общую любовь к детским книгам — и это сблизило нас еще сильнее. К тому времени я уже освоил ремесло зазывалы и знал, в какие часы следует выходить к дверям и заманивать в наше заведение клиентов, а Джордж, довольный тем, что у нас стало появляться больше людей, не ворчал на меня за трату времени на разговоры с Карен.

— Вы только покупателей от нее не заслоняйте, — предостерег он меня. — Кое-кто из этого жулья нашивает себе спереди потайные карманы.

Я был бы не прочь увидеть, как такого сумчатого застукают на месте преступления, и потому слушался Джорджа. Однако даже при том, что стоял я пообок от Карен, она при наших разговорах то и дело поворачивалась, чтобы взглянуть мне в глаза, словно доказывая, что живет согласно своим теориям человеческого общения. А может, я просто нравился ей.

Она-то мне точно нравилась. Было что-то неотразимое в этой умной, не испытывающей нужды в каких-либо прикрасах женщине, рассуждавшей о книжках для детей посреди комнаты, наполненной греховностью самого превратного толка. Под доносящиеся к нам из кинозала вскрики эротических роботов она с нежностью говорила о кротах, мышах и кваклях-бродяклях. Она смеялась хрипловатым смехом курильщицы и казалась мне необычайно красивой.

Как-то вечером, после работы, я, перебирая в памяти подробности одного из наших разговоров, увидел вдруг и в самой Карен словно бы персонажа из детской книжки: эксцентричного, обаятельного и одновременно исполненного внутреннего достоинства. Но мне хотелось большего, и я вдруг решил пригласить ее пообедать. Номер ее телефона у меня имелся, хоть Карен и предупредила, давая его, что разговаривать по телефону не любит. Собственно, она сказала «ненавидит». Был один случай, когда Даррену потребовалось выяснить что-то, о чем только Карен и могла ему рассказать, и я предложил позвонить ей, а он улыбнулся и покачал головой, словно говоря: «Ну, уж да, не такой я дурак».

Но я все-таки позвонил. Возможно, сказалась моя натура рекламщика: я просто не мог поверить, что существуют люди, переубедить которых решительно невозможно. А может быть, я увлекся ею сильнее, чем думал.

Я набрал номер, она сняла трубку.

— Привет, это Майк, — сказал я.

— Кто?

— Майк.

— Кто? Говорите громче, здесь очень шумно.

— Это Майк! — заорал я. — С работы!

— А. Привет.

Тон был недовольный, как будто я разбудил ее среди ночи или влез со своим звонком за пять секунд до оргазма. (Интересно, почему мне вдруг пришло это в голову? В «Туннеле любви» я о таких вещах не думал никогда.)

— Послушай, мы так хорошо поговорили с тобой сегодня. Лучший разговор, какой у меня был за многие годы. Мне жуть как не хотелось его прерывать. Да и сейчас не хочется.

Я мог продолжать в этом духе и дальше, однако примолк, надеясь, что Карен сама нарушит неловкое молчание, пригласив меня к себе.

— Ладно, — сказала она, — и что, по-твоему, я могу тут поделать? Что бы ты ни хотел, оно же может подождать до следующей нашей встречи?

— Ну, просто я сейчас думал о тебе — я хочу сказать, вот сейчас.

— И замечательно. Очень интересно. Ты загляни ко мне на работе, и мы обо всем потолкуем, ладно?

И она повесила трубку.

На следующий день я не смог принудить себя заговорить с ней о случившемся, мы просто поболтали о том, о сем — дружелюбно и даже шутливо, чем я и удовлетворился. Карен по-прежнему казалась мне привлекательной, но теперь я постоянно напоминал себе, что человек она не из самых простых. И еще — что всего лишь встречаться с ней взглядом — этого мало. Подобно персонажу из книг Льюиса Кэрролла об Алисе, она вовсе не была расположена вести себя так, как ожидаю я, а значит, мне оставалось только строить догадки на ее счет. И все же, чтобы очаровать меня, ей довольно было всего лишь показать в улыбке удивительные зубы или пожать плечами, привлекая мое внимание к их полным изящества очертаниям.

Сколь ни приятными представлялись мне наши беседы, спорить с Карен я не решался. Все ее доводы выглядели либо неодолимо логичными, либо прочувствованными так основательно, что оспаривать их было попросту опасно, — некоторые же обладали двумя этими качествами сразу. Собственно, я уже начинал понимать, что, по-видимому, не раз обижал Карен, ибо она имела обыкновение просто уходить от меня, когда разговор заходил дальше, чем ей того хотелось. При этом все, что я успевал добавить ей вслед, игнорировалось, словно и не услышанное.

А в каких-то иных отношениях с ней было необычайно легко, и вела она себя очень покладисто. Если я сообщал ей, что хочу сегодня заглянуть в китайский ресторанчик, она, отложив то, чем занималась в эту минуту, отвечала: «Годится». Если на полпути к ресторанчику я передумывал и говорил, что лучше, пожалуй, зайти в итальянский, Карен пожимала плечами и произносила: «Я не против». А если итальянский ресторанчик оказывался закрытым и времени, которое у нас оставалось, хватало только на то, чтобы проглотить в закусочной по застарелому пончику, Карен, усмехнувшись, говорила: «Ну и ладно». Производя впечатление человека, который относится ко всему и вся с цинизмом, она, похоже, не испытывала ни малейшей потребности кого-то в чем-то винить. Даже книжным магазином «Туннеля любви» она управляла с терпимостью владельца свиноводческой фермы, который терпеть не может свиней. Покупатели, сбитые с толку сотнями выставленных в витрине журналов, запечатанных в целлофан, из-за чего заглянуть в них никакой возможности не было, спрашивали у нее, почему один стоит 11,95 доллара, а другой 24,95. «Качество цвета», — отвечала Карен, или: «У тех лучше бумага». Принимая же деньги, она неизменно говорила: «Спасибо» или даже: «Приятного вам дня».

Как-то раз я оказался рядом с ней, когда она продала гротескно толстому мужчине несколько монголоидного обличил журнал, украшенный броской надписью: «ТОЛСТЫЕ ЧЕРНЫЕ ДЕВКИ ПРОСТО УМОЛЯЮТ ОБ ЭТОМ».

— Это могло бы лечь в основу нового стандарта политически некорректных сделок, — пошутил я, когда он отошел.

Карен пожала плечами.

— Он же никого насиловать не собирается, — сказала она. — Скорее всего, работает грузчиком в каком-нибудь супермаркете. Году в девяносто втором почти уж решился обнять женщину, да смелости не хватило. А кассирши так и вовсе им помыкают.

— И все-таки… — начал я.

— Послушай, — предостерегающим тоном произнесла Карен, — когда я работала в магазине феминистской литературы, я однажды продала книгу под названием «Жизнь в новом и чистом веке» женщине, у которой были подбиты оба глаза, да так, что она походила на панду. В книге рассказывалось о тонких артистических натурах, о том, как эти люди живут коммунами по семь-одиннадцать человек в сельской, приблизительно, местности, как заботятся друг о друге и по очереди исполняют все необходимые домашние дела. Разумеется, я хорошо понимала, что купившая эту книгу женщина, скорее всего, обитает в заложенной-перезаложенной трущобной конуре с грубияном мужем и сынком, который допекает ее просьбами купить видеоигру про коммандос. Решительно никакого вероятия, что эта книга сможет хоть как-то изменить ее жизнь, не было. Она просто-напросто… дрочила бы над ее страницами, только и всего. Так вот, если уж волноваться по поводу «политической некорректности», мне следовало приступить к этому занятию еще тогда.

Смелые слова, острые мысли, и, однако ж, что-то во всем этом не сходилось. Я видел, что временами работа все-таки достает Карен, и под конец дня, вынимая из кассы выручку, она ощущает себя выжатой почти досуха, сохранившей только одну способность — всплакнуть.

— В чем дело? — как-то решился спросить я.

— Передозировка дерьма, — вздохнула она.

Отчаянно жаждая сблизиться с ней, я расспрашивал Карен о детстве. Странно, но, наводя женщину на разговор о детстве, ты нередко подталкиваешь ее, причем неуклонно, к сексуальной близости — и гораздо вернее, чем заводя разговоры о сексе. В мои разгульные холостяцкие деньки, завершившиеся женитьбой, а там и разводом, я обнаружил, что могу, сидя за рюмочкой, обсуждать с женщиной множественные оргазмы и под конец вечера она все равно посмотрит на часы и объявит, что ей нужно поспеть на поезд 10.37. А вот если навести ее на воспоминания о давно покинутом родном доме или заставить показать альбом со старыми фотографиями, то вечер мы с ней почти наверняка закончим в постели.

Итак, я спросил у Карен о ее детстве. Она отвечала охотно и довольно пространно, и я лишь по прошествии какого-то времени сообразил, что ни о родителях своих, ни о прошлом она ничего, в сущности, не рассказала. Просто ухитрилась повернуть разговор к одной из своих излюбленных тем.

— Знаешь, — задумчиво говорила она, — труднее всего мне было мириться в детстве с тем, что почти все персонажи моих любимых книжек — мальчишки.

Разговаривали мы в коридоре, рядом с кабинками, и Карен все пыталась получить от торгующего сигаретами автомата пачку «Мальборо лайт».

— Золушка и все прочие меня интересовали мало. Уж слишком явной выдумкой они были. А мне хотелось думать, что где-то и вправду происходит то, о чем рассказывается в книгах. Когда я была маленькой, мне нравились «Черный скакун», «Кошачьи проказы», «Винни Пух» и особенно «Ветер в ивах» — все эти истории про волшебный лес, дикую чащу и речные берега.

Карен не так чтобы очень нежно потыкала в кнопки автомата — в правильном, как она полагала, порядке — и отступила на шаг. Черные волосы ее теперь особенно четко прорисовались на фоне желтого плаката «Сосущих студенток».

— Я, видишь ли, отдала бы все, лишь бы обратиться в Рэта или в Крота — даже в Иа-Иа. Они были такими настоящими.

— Настоящими?

— Им никогда не приходилось оправдываться за то, что они существуют. Их принимали такими, какие они есть. У них было пространство, принадлежавшее им естественным образом, им не требовалось работать локтями, чтобы его заполучить. И к тому же они вольны были чувствовать себя счастливыми или несчастными, одиночками или партийными животными — кем хотели, тем и чувствовали.

— Но были же книжки и про девочек?

— Я их никогда особенно не любила. Там, где появляются женщины, возникает напряженность. И всем персонажам книги приходится туго, женским в особенности. Ты этого не замечал? Странно.

Я этого не замечал. Сказанное ею походило на вступление к студенческой работе по литературе — Карен, наверное, случалось когда-то писать такие.

— Думаю, — продолжала она, — читать и писать я училась главным образом для того, чтобы сочинить продолжение «Ветра в ивах», продолжение, в котором все мои любимые персонажи обратились бы в женщин. Я бы очень аккуратно отпечатала его на бумаге такого же формата, как у настоящей книги, сделала бы рисунки. Что-нибудь наподобие: «Однажды утром Рэт проснулась и поняла, что сейчас просто-напросто взорвется» — примерно в таком роде.

— Странно, что ты не стала детской писательницей.

Выражение боли пронеслось по лицу Карен — я по неведению наступил на больную мозоль. И тут же с опозданием понял: мы достигли близости, к которой я так стремился, но от нее уже ничего не осталось. Карен, сдирая целлофан со свежей пачки сигарет, нахмурилась:

— Теперь нет никакого смысла писать детские книжки. Просто не осталось детей, чтобы их читать. Девочек волнует только одно — величина их титек. И если такое место, как Дремучий лес, существует, они отправляются в него с единственной целью — расстаться с невинностью.

И Карен ушла, унося сигареты. Разговор закончился.

После него она обходилась со мной гораздо холоднее и суше. Так, словно мы все-таки побывали в постели, и ей это показалось ошибкой. Я при всяком удобном случае заглядывал в книжный магазин, надеясь, что все повернется к лучшему, а в итоге лишь выяснил нечто, поставившее жирный крест на любых моих помыслах о совместной с Карен жизни.

Как-то под вечер гей-покупатель сказал ей:

— Даррен обещал отложить для меня последний номер «Жарких попок».

— Я его что-то не вижу, — порывшись под прилавком, ответила Карен.

— Он сказал, что точно отложит. Журнал нужен мне к среде. В среду, после полудня, я улетаю в Новую Зеландию.

— Я нынче вечером увижусь с Дарреном, — сказала Карен, — спрошу у него. Ну, если не сегодня, так завтра утром, перед тем как уйду на работу.

Когда покупатель удалился, я спросил:

— Так Даррен обитает сейчас у тебя?

— Можно и так сказать. Вообще-то мы живем вместе.

— Просто как друзья?

— Как очень добрые друзья. Мы вместе уже восемь лет. И на самом деле, даже думаем пожениться.

— Ничего себе, — ухмыльнулся я, чувствуя, что обливаюсь потом.

— Нет, правда, — настаивала она. — Это многое облегчило бы — в бюрократическом смысле, в социальном. Мне кажется, я смогла бы прожить с Дарреном всю жизнь и без этого — он так хорошо меня понимает. Но кое в чем брак может оказаться полезным — при получении ссуды за дом… переезде в другую страну… при появлении детей, наконец.

— Детей? От Даррена? — я уже начал гадать, удастся ли мне без спешки присесть на что-нибудь, не показав при этом, что мне нужно спешно на что-нибудь присесть.

Она пожала плечами:

— Как знать? Из гомосексуалистов получаются хорошие отцы. А хорошего отца найти не легко. В общем, поживем — увидим.

Садиться я все-таки не стал, просто ушел. Никогда еще на моей памяти произнесенные женщиной слова не причиняли мне такую боль, даже в пору развода. Я вышел на улицу и принялся что было сил зазывать прохожих, заманивать их в наше заведение льстивыми посулами и взглядами глаза в глаза.

— Давайте, заходите, и девушку берите с собой, ну же, заходите, лапуля, не стесняйтесь, у нас теперь девяностые, а вы — совсем уже взрослая девушка.

Следующие два дня дались мне нелегко, но, как это ни странно, Карен, посвятив меня в свои планы на будущее, снова стала обходиться со мной тепло и по-дружески. Ей казалось, что я плохо выгляжу, она тревожилась насчет того, правильно ли я питаюсь, ходила со мной на ленч. Спорила она со мной так же живо, как прежде, однако теперь в ней стала проступать странная нежность, потребность меня защитить. Я же, радуясь возможности побыть с ней подольше, провожал ее на поезде до дому — и она позволяла мне это.

— Теперь все намного грубее, — говорила Карен, — чем хочется думать людям вроде тебя. — (Разговор опять шел о книгах, о том, что время их давным-давно миновало.) — Общение происходит на куда более элементарном уровне. Письменность стала бесполезной, ныне она годится разве что для подписей к соблазнительным картинкам.

— А письма?

— Какие письма?

— Письма, которые люди пишут друг другу.

— Я писем не пишу. Да и кому нужны письма? Самое главное происходит, когда люди встречаются лицом к лицу, смотрят друг другу в глаза. Ты можешь писать человеку десяток лет, а после встретиться с ним и за пять минут понять, что никакие отношения между вами невозможны. И то, что ты десять лет наполнял письма разными пустяками, ничего не изменит.

— А зачем же писать только о пустяках? Можно писать и о чувствах.

— Да ладно тебе, какие в письмах чувства? Бумага да чернила — вот и все. Известно ли тебе, сколь многие женщины писали своим мужчинам длинные, наполненные самыми разумными доводами письма, объясняя, что все кончено, — и при первой же новой встрече слипались с ними, точно магниты!

— То есть ты считаешь, что людям удается понять друг друга лишь разговаривая с глазу на глаз?

— Да нет, это тоже фигня! То, что происходит на деле, гораздо грубее. Язык — всего лишь средство, которое позволяет удерживать внимание людей. Если ты умолкаешь, люди отводят от тебя взгляды, а если они отводят взгляды, становится невозможно добиться от них того, что тебе требуется.

— Карен, Карен, — сказал я, ошеломленно покачивая головой, — ведь это я рекламщик. Предполагается, что я должен быть циником.

Она соорудила на лице недовольную гримаску и неожиданно, в одно рассерженное движение, стянула с себя через голову свитер. Впрочем, говоря «неожиданно», я должен все же признать, что вечер стоял отвратительно жаркий, а в вагоне было не протолкнуться от пассажиров — час пик. Тела их источали еще и добавочное тепло: я и сам потел в моей куртке зазывалы. Поступок Карен был неожиданным в том смысле, что я никогда еще не видел ее в одном только лифчике. Может, это был и не лифчик, а какая-то имитирующая его модная одежка, мне об этом судить трудно, я могу сказать лишь одно — одежка эта просвечивала. Однако никто из пассажиров поезда, похоже, ничего неподобающего в поступке Карен не увидел. Ну а меня точно током ударило. Месяцы постоянного созерцания подробнейших половых актов и голых неведомых мне телес ни в малой мере не подготовили меня к потрясению, вызванному мягкими голыми плечами Карен, ее голым подвздошьем и покрытым пушком, блестящим от пота животиком, поднимавшимся и опадавшим под ребрами.

— Посмотри хоть на людей в этом вагоне, — говорила Карен. — Здесь слишком шумно, ничего не разберешь. И все же, догадаться, чего они хотят друг от друга, совсем не трудно. Вон тот малыш (она указала на ребенка, и мне пришлось оторвать взгляд от ее живота) плачет, потому что родители в чем-то ему отказали. Какая разница — в чем? Это неважно. Может, ему не позволили бросить на пол игрушку. Не имеет значения. На самом деле, его расстроила не игрушка, не погода, не тесная обувь и даже не то, попали они в зоопарк или не попали. На самом деле, он хочет сказать лишь одно: «Я — Бог, и раз я не чувствую себя каждую секунду совершенно счастливым, значит, что-то не так со вселенной, а потому, давайте, приведите ее сию же минуту в порядок, не то я вас всех истреблю». Или вон те сбившиеся в кучку девчонки, они, скорее всего, обсуждают вечеринку или какого-то мальчика — клевый он или так себе, детали не существенны. Через год они ни единой из них и не вспомнят. Все, что они говорят, сводится к одному: «Ты моя подруга, я твоя подруга, мы едем в поезде, и нам классно». А вон два старых собутыльника — видишь их? — они говорят так: «Жизнь обошлась со мной как последняя сволочь, я неудачник, но я же знаю, что могу на тебя положиться, ты меня уважаешь, потому что ты еще никчемнее, чем я». Понимаешь? Вот к этому все и сводится, и все это — грубо.

— А мы с тобой? — спросил я, краснея. — Что, по-твоему, мы на самом-то деле говорим друг другу?

И тут она отвернулась и тоже покраснела, хотя, разумеется, невозможно было сказать, расстроила ли ее необходимость признать наш разговор слишком сложным и значительным, чтобы от него отмахнуться, или смутила первобытная грубость нашего с ней влечения друг к другу.

— Ну вот, я приехала, — объявила она, когда поезд замедлил ход, приближаясь к станции. — Пока.

Влюбленность: из чего она состоит? Мы годами собираем о ней разрозненные сведения, и все-таки целостная картина у нас не складывается. Нам нравится думать, что в сознании нашем запечатлен готовый портрет нашей будущей половинки, что все ее качества словно засняты нами на кинопленку, и мы просто рыщем по планете в поисках вот этого самого человека, пока не обнаружим его сидящим где-нибудь в Касабланке и ждущим, когда мы его признаем. На самом же деле наши любови уносятся от нас карьерой, случайными совпадениями, не говоря уж об отсутствии храбрости в том или этом случае — и ни на что не находится у нас разумной причины, мы сами сооружаем их задним числом — ведь надо же нам о чем-то рассказывать нашим любопытным друзьям. Некий циник сказал однажды, что люди влюбляются в тех, кому они нравятся. Не это ли и тянуло меня с такой силой к Карен, не то ли, что я пришелся ей по сердцу? Конечно, я не мог забыть и о том, как холодна она бывает со мной, так холодна, особенно по телефону, однако и это лишь завлекало меня еще пуще. Быть может, все объяснялось другой теорией любви: нас завораживает неприязненный вызов, и мы лезем из кожи вон, стараясь добиться, чтобы в надменных глазах наших любимых затеплилось одобрение. А с другой стороны, не притягивало ли меня одно только тело Карен? Невозможно же было отрицать, что я околдован красотою грудей, мягко колышущихся под ее излюбленным серым свитером, того, что легкий намек на соски под майкой Карен распалял меня куда сильнее, чем все те, что нас окружали, — напряженно торчащие, голые. На стенах книжного магазина красовалась — во всевозможных ракурсах и всех доступных воображению состояниях вздутости и увлажненности — та самая дырка, что, верно, имелась и между ее ног, однако же эта представлялась мне тайной, многосмысленной, как загробная жизнь.

С Карен я волновался меньше, чем с другими женщинами из моего прошлого, — в том смысле, что не видел нужды приодеваться, заучивать перед зеркалом мины уверенного в себе самца или терзаться сомнениями насчет выбранного мною лосьона после бритья. Следовало ли отсюда, что Карен значила для меня больше, чем они, или меньше? Быть может, равнодушие, с которым она относилась к своей одежде и внешности, и меня наделяло ощущением свободы? Настало лето. Карен носила теперь одежду более свободную, и я впервые заметил, что подмышки она не бреет.

— Наследие дней, проведенных в компании феминисток? — как-то поддразнил я ее.

— Наследие жуткой сыпи, вызванной шариковым средством от пота, — сердито надув губы, ответила она. И это тоже мгновенно вошло в сложившийся у меня свод легенд о ее притягательности, по ассоциации сообщив любым подмышечным волосам замысловатую выразительность. После этого всякая заросшая подмышка, попадавшаяся мне на глаза, напоминала о Карен.

— По-моему, я влюблен, — поведал я Мэнди. — Хотя ты навряд ли считаешь, что такое возможно.

— Почему? Возможно, — мечтательно отозвалась она. И, помолчав, прибавила: — Правда, не в этом мире.

— Это ты про индустрию секса?

— Нет, это я про планету Земля, — все с той же мечтательностью произнесла Мэнди. Тут я заметил, что зрачки ее расширены недавней инъекцией героина: она и вправду смахивала на инопланетянку с контактными линзами вместо глаз.

В глубине души я понимал, что единственным человеком, с которым стоило бы обсудить эту тему, была сама Карен, однако тут-то и возникала главная трудность — на работе меня повергала в оторопь ее близость, писать ей, после того что она сказала о письмах, я не мог, а уж звонить тем более — из-за ее странной, обескураживающей манеры вести телефонные разговоры.

И все же, как-то в среду, вечером, когда перспектива провести целых два дня, не увидев Карен, стала казаться мне ужасной до невыносимости, я решил попытать счастья в последний раз.

— Алло, Карен?

— Кто это?

— Это Майк.

— Кто?

— Майк!

— А, ну да. Послушай, тебе придется кричать. У Даррена музыка играет.

— А потише он сделать не может? (Вопрос показался мне самому до странности неразумным — я слышал на заднем плане какую-то танцевальную музыку, однако громкой она не была.)

— Да ладно, неважно. Чего ты хочешь? Зачем звонишь?

— Ну, я… э-э… я хотел сказать тебе… хотел спросить… а черт, я хочу быть с тобой. Ну, то есть стать твоим любовником. Я хочу…

— Послушай, какой смысл говорить об этом по телефону? Оно что, подождать не может? Я сейчас дома, у меня выходной, мне хочется отдохнуть и ни о чем, связанном с «Туннелем любви», не думать. Ты способен это понять? Вот и хорошо, увидимся завтра… нет, в субботу. Пока.

Она повесила трубку. Спать я улегся на три часа раньше обычного, да при этом еще и обслужил сам себя — впервые с тех пор, как подыскал новую работу.

На следующий день работа эта шла у меня вкривь и вкось. Я чувствовал себя никому не нужным — ну, и прохожие на такого никчемника даже смотреть не желали. Не решаясь чрезмерно удаляться от наделявшего меня безликостью входа в «Туннель любви», в глаза я никому заглянуть не мог. К Даррену приехал друг из глубинки, и на ленч они ушли вместе. А я просто остался торчать при дверях, работу свою исполнял без всякого рвения и делал при этом вид, будто не замечаю воздетых бровей Джорджа.

Под конец дня, возвратившись домой измотанным и униженным, я обнаружил в почтовом ящике письмо с филиппинскими маркой и штемпелем. Письмо предлагало мне работу в одном из рекламных агентств Манилы — с предоставлением жилья и автомобиля.

Я задумался, тяжело и надолго, и в итоге надумал бросить «Туннель любви», ничего никому не сказав. В конце концов, рекомендации мне не потребуются, да и не похоже, чтобы уход мой сильно кого-то огорчил. Я написал в рекламное агентство, извещая, что согласен на предложенные условия, и сразу после этого почувствовал себя до того погано, что уж и не знал, чем мне лучше заняться — порыдать, покрушить мебель или еще разок поонанировать. И в конце концов, решил в самый последний раз позвонить Карен.

Она сняла трубку, произнесла: «Алло», и я не стал тратить слов: я сказал ей, что мне предложили работу, что было бы безумием на нее не согласиться, но я люблю ее и не хочу уезжать. Она же сказала, что не понимает, какое отношение это может иметь к ней, что у нее выходной, что если у меня возникла проблема, значит, я должен сам сделать выбор и идти с ним до конца. А я с жалкой бравадой ответил ей, что в таком случае, мне, наверное, лучше уехать.

— Ну и правильно, — сказала Карен. — Вот так и поступи. Ладно, до встречи. Пока.

* * *

На следующий день я отправился в город, купить билет до Манилы. Рекламное агентство просило, чтобы я приехал как только буду готов, а готов я уже был.

Показываться в «Туннеле любви» я ни малейшего желания не имел, однако, возвращаясь из конторы авиалинии, буквальным образом натолкнулся на Даррена, направлявшегося скорее всего на работу. Как ни хотелось мне удрать от него подальше, мы уже встретились глазами, и, стало быть, удирать было поздно. А кроме того, эти его глаза! Они действовали на меня так гипнотически, что уже через пятьдесят секунд я прямо посреди улицы рассказал ему все.

— Ехать мне, по правде сказать, не хочется, — говорил я. — Я надеялся, что между мной и Карен может что-то возникнуть, но теперь уже ясно — я ей не нужен, ни в каком смысле.

— А ты говорил с ней об этом?

— Пытался. Она с удовольствием болтает со мной как с товарищем по работе, однако сверх этого никаких разговоров вести не желает.

— Вот тут ты меня удивил, — сказал Даррен и показал рукой на скамейку — может, присядем? — Я-то думал, ты ей вроде как нравишься.

— Да? А вот мне Карен дала понять, что вы с ней — «вроде как супруги», — выпалил я, дав волю сидевшему во мне мазохизму.

Даррен улыбнулся, вытянул перед собой тонкие ноги.

— Карен и я, мы с ней по очереди моем душевую кабинку и поджариваем хлеб по утрам. Не знаю, понимает ли она, что мои представления о «супружестве» чуть более романтичны. А кроме того, она для меня существо не того пола.

— Она дала мне понять, что это не имеет значения.

— Да? Ну, знаешь, это такой признак по-настоящему умного человека — он способен заставить тебя поверить во что угодно.

Я вгляделся в его лицо, пытаясь понять, не смеется ли он надо мной. Он не смеялся, но я все равно покраснел.

— Так или иначе, — сказал я, — Карен, похоже, не очень восприимчива к романтической идее любви.

— Ты шутишь? Да кто же к ней не восприимчив? Просто разные люди по-разному ее выражают, только и всего.

— Ну, наверняка же ты этого не знаешь?

Он засмеялся, расстегнул молнию на сумке и вытащил журнал под названием «Хорошо подвешенный».

— Только это я наверняка и знаю. Постой-ка… постой, — и Даррен начал перелистывать журнал, отыскивая то, что хотел мне показать.

— Вот, посмотри, — он ткнул пальцем в мужчину с бицепсами размером в мотоциклетные седла, членом величиною с лом и лицом, на котором было написано: «Иди сюда, щенок, я тебя с кашей съем». Даррен подождал, пока я как следует им налюбуюсь, потом приблизил свое лицо к моему и прошептал: — Уверяю тебя, даже этот мужик в самой глубине его сердца, запрятанного под все это мясо, жаждет, чтобы кто-нибудь любил его и только его — преданно, нежно и вечно. К этому, да поможет нам Бог, все и сводится.

Я нервно хихикнул и тут же заметил краем глаза двух прохожих, остановившихся неподалеку и перешептывавшихся. До меня донеслось слово «отвратительно», однако относилось ли оно к «Хорошо подвешенному», который трепетал страницами на коленях у Даррена, или к нам, двум гомосекам, только что не целующимся на стоящей в общественном месте скамье, сказать было трудно.

— У меня все-таки создалось впечатление, что физическая любовь и даже простая привязанность Карен не интересна, — продолжал настаивать я.

— Я понимаю, о чем ты, — вздохнул Даррен. — Думаю, суррогаты страсти, которые окружают ее со всех сторон, мешают Карен хоть как-то проявлять свои чувства. Знаешь, мы однажды зашли с ней в банк и там в очереди стояла обжимавшаяся парочка. Карен с отвращением понаблюдала за ней, а потом сказала: «Интересно, кого они хотят обмануть?» Может быть, те двое ее и услышали. Во всяком случае, они прыснули и принялись целоваться прямо-таки поскуливая, что твои счастливые собачонки. Карен посмотрела на них с таким выражением, точно ее вот-вот вырвет, и ушла.

— Грустно все это.

— Да, а тут еще ее детство: сексуальные надругательства, лупившие друг друга родители. Хотя я думаю, что, на самом-то деле, очень многое объясняется ее глухотой.

— Чем?

— Глухотой. Ты разве не знал, что она почти ничего не слышит?

— Что?! Нет!

— Ну, конечно. Когда ей было восемь, папаша отлупил ее по голове ракеткой для настольного тенниса, и после этого со слухом у нее стало совсем худо. Нет, по губам она читает отлично, но ведь интонации так важны, а их-то она и не воспринимает. В конце концов, и люди искренние, и последние ублюдки могут говорить в точности одно и то же, и если не слышать, как они говорят, возникает, наверное, искушение считать неискренними всех и каждого.

— Глухота… — ошарашенным эхом отозвался я и прислонился к Даррену, словно ища поддержки. Еще одна пара прохожих, таращилась на нас с отвращением и жалостью, видимо, решив, что я вот прямо сию минуту узнал, что болен СПИДом.

— И при этом она же такая гордая, — продолжал Даррен. — Ведет себя так, будто все у нее замечательно. Она даже изобрела нечто вроде системы ответов на телефонные звонки, пригодной на все случаи жизни, представляешь?

— Ох, Даррен, — воскликнул я, когда услышанное дошло до меня целиком и полностью. — Как я тебе благодарен! Это же все меняет!

И мы опять обратились — в глазах прохожих — в чету влюбленных гомосексуалистов, милующихся на скамейке.

— Так что ты теперь собираешься делать? — спросил Даррен.

— Ты бы шел на работу, — посоветовал я ему. — Не знаю, чем все кончится. Может, мы еще и увидимся в «Туннеле любви». И спасибо тебе за все.

Даррен, с всегдашним его спокойным достоинством, обнял меня на прощание и ушел.

А я отправился прямиком в магазин почтовых принадлежностей — в изысканный, косящий под старину — и купил там пачку бумаги для писем, украшенной мотивами «Ветра в ивах». Во внутреннем кармане куртки у меня отыскалось орудие прежней моей деятельности — тонкий фломастер. Поймав и не отпуская взгляд продавщицы, я объяснил ей, что должен написать чрезвычайной важности письмо, для чего мне придется оккупировать самый краешек ее прилавка, — дабы поместить на него листок вот этой восхитительной почтовой бумаги, которую она — о, счастье! — смогла для меня отыскать. Я смотрел и смотрел ей в глаза и улыбался, а когда понял, что могу наконец отпустить их на волю, приложил к бумаге самый кончик фломастера и вывел:

«Милая Карен»

Share Button
Оцените рассказ:
Плохой рассказРассказ так себеНормальноХороший рассказОтличный рассказ! (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Required fields are marked *