Фантастические рассказы

Эйлин О’Коннор. День Святого Патрика

Эйлин О'Коннор. День Святого Патрика

Он неспешно вернулся к церкви, слушая, как у подножия скалы разбивается волна за волной. Дети, готовые сцепиться в драке, при виде священника разлетелись в стороны, точно однополярные частицы. Патрик подключил анализатор эмоций, выискивая страх на перепачканных мордашках…

— Простите меня, святой отец, ибо я согрешил!

Бран всхлипнул и уронил слезу размером с голубиное яйцо.

— Да ну? — усомнился Патрик.

— Страшно согрешил!

Ноги толстяка подогнулись, и он бухнулся перед священником на колени. Церковное крыльцо обречённо скрипнуло.

По частоте таких падений Бран держал первое место среди жителей общины. Иногда у Патрика закрадывалась мысль, что жирный олух пытается таким образом контролировать свой вес. В тот день, когда у преподобного не хватит сил, чтобы поднять его, Бран примется худеть.

— Что говорят по этому поводу Два Ствола? — философски осведомился Патрик, не делая и попытки помочь духовному сыну.

Бран уставился на него снизу вверх. В таком ракурсе он напоминал молочного поросенка на рыночном прилавке. Крепкого такого, переросшего поросеночка. С пятидневной щетиной.

Мимоходом отметив, что это заимствованное воспоминание, Патрик поощрительно улыбнулся толстяку.

— Ну же, Бран!

— Оберни деньги, посчитай стволы, пристегни ремень? — выдавил тот после мучительных раздумий.

Священник укоризненно покачал головой.

— Друг мой, Слово должно идти прямо к сердцу. Подумай еще.

Бран даже вспотел от натуги. Или от непривычки к долгому стоянию на коленях.

— Не помню, святой отец.

— Лишний вес тебе на мозги давит! — процитировал Патрик. — Запомни это и не пытайся думать своей головой. Предоставь мне решать, греховно ли твое деяние. Так что ты натворил?

— Я влепил Фани оплеуху!

Бран уткнулся в колени Патрику и облегченно зарыдал.

Пару минут священник выжидал, положив руку на содрогающееся плечо. Наконец толстяк шумно всхлипнул, и Патрик потянул его вверх.

— Ты сильно разозлился, сын мой?

— Она обозвала меня паучьей мошонкой! — Бран вытер слезы, нагнулся и ожесточенно потёр колени.

«Весьма образное сравнение», — мысленно одобрил Патрик. А вслух нравоучительно заметил, что слово может быть как легче пера, так и тяжелее камня. Лишь тому, кто слышит, дано наделять его весом.

— И бросила в меня дохлой чайкой! — выкрикнул Бран.

Если бы Патрик умел вздыхать, он бы вздохнул. Порой ему остро не хватало этой функции.

— Дурно не то, что ты ударил ее, Бран. А то, что вышел из себя.

Священник обернулся и прищурился, пытаясь рассмотреть в стайке вопящих детей рыжую головенку Фани.

— Она в сознании?

— Господь всемогущий, да вы что! — испугался Бран. — Облаяла меня и удрала.

Но Патрик уже и сам обнаружил на ветке дерева знакомую фигурку. Судя по тому, что он видел, девочка не оставила своих упражнений на точность броска. Только на сей раз мишенью выступали сыновья Брана.

— Она швыряет в них овечьим дерьмом! — взвизгнул толстяк и дернулся, но Патрик удержал его на месте.

— Чему я учил тебя, сын мой?

Под его укоризненным взглядом Бран густо покраснел.

— Спокойствием и благожелательностью душа очищается от скверны.

— Вот именно. Предоставь своим мальчикам самим получить этот небольшой урок.

Бран покорно склонил голову.

— И помни, что чрезмерная забота ведет к беде! Невмешательство – вот главный принцип воспитания. Ты понял меня?

— Да, святой отец.

Из-под дерева донеслись вопли, полные бессильной ярости. Фани определенно делала успехи.

— Гнев есть обратная сторона радости, ненависть – обратная сторона любви. — Патрик двинулся вдоль берега, и Бран, пыхтя, последовал за ним. — Ты чрезмерно печешься о своем достоинстве. Потому-то тебя так рассердила выходка девочки. Завтра в наказание будешь помогать её отцу латать крышу амбара.

За его плечом жалобно пискнули. Патрик подождал, но других звуков не последовало: несчастный Бран, похоже, заранее пытался справиться со своей боязнью высоты.

— Что говорит нам Американский Психопат? — священник остановился и поднял палец к небесам. — Если у девки хороший характер, это подозрительно!

В сотне шагов от них на краю скалы в наспех выстроенной будке высилась крепкая фигура сторожевого. Патрик не умел читать мыслей, но доподлинно знал, о чём думает молодой Рот. Его, лучшего охотника общины, заставили торчать здесь как чучело на огороде и беспрестанно пялиться в море, словно оттуда могла показаться баба с упругими сиськами. Ещё и вручили трещотку, будто в издевку: мол, наслаждайся её истошным визгом, малыш. А всё священник, будь он неладен!

Впрочем, трещотка должна была подать сигнал лишь один раз. Или не подать вовсе.

Патрик снова обернулся к толстяку:

— Что делает тебя сильным?

— Безучастность!

— Безучастность, — многозначительным эхом повторил священник.

— Клянусь, святой отец, я буду безучастен как скала!

В доказательство Бран стукнул себя в грудь и зверски выпучил глаза.

«Вздохи! — подумал Патрик. — Как бы пригодились вздохи…»

Оставшись один, он не сразу вернулся в церковь, а постоял на берегу, глядя в ту сторону, где дрожала и вновь натягивалась тонкая нить горизонта. Со стороны казалось, будто священник о чем-то размышляет. На самом деле Патрик высматривал плавучие средства.

Ничего. Ни лодки, ни даже самого завалящего плота. Патрик весь превратился в зрение; он видел чаек, ныряющих за добычей в трех милях от берега, видел дрейфующий ковер водорослей, рассматривал унесенный отливом труп собаки, который облепила стайка рыбешек… Тончайшая настройка всех систем позволяла ему улавливать движение огромной рыбины, стремительно движущейся на глубине к месту пиршества. Он мимоходом фиксировал ее размеры и скорость, отмечая, что подобные существа прежде не появлялись возле этих берегов.

Но лодки не было. Со взрыва прошло девять дней: если бы кто-то выжил, они бы уже добрались сюда.

Будь Патрик человеком, он бы застонал от разочарования. Но Патрик был андроидом и столь яркие выражения чувств не входили в его программу – разве что в качестве демонстративной имитации переживаний. За те двести восемнадцать лет, что он нес слово Божье людям в своем посёлке, необходимость в подобной демонстрации не возникла ни разу.

Ну ладно. Допустим, не совсем божье. Временами Патрик задумывался, всем ли андроидам серии «пастор» была отпущена создателями – какое дивное слово в данном контексте – завышенная доза цинизма. И если да, то какими соображениями они при этом руководствовались.

Нельзя сказать, чтобы Патрик откровенно глумился над своей паствой. Нет, он делал это тайно, смакуя и наслаждаясь вкусом собственных шуточек, не понятных ни одному существу, кроме него.

Грубоватым вкусом, по правде говоря. Заимствованная память подсказывала Патрику сравнение с гамбургером, но сам он склонялся к куда более знакомой варёной репе.

Коллекция сохранившихся у них фильмов и так-то не была обширной, но Патрик выбрал из нее самый качественный, сочный трэш. Восемь лент. Он знал наизусть каждую сцену, мог повторить любой диалог. Держа в голове многовековую мудрость человечества и при этом ведя своих подопечных к спасению дорогой, вымощенной цитатами из историй о придурках, маньяках, наркоманах, психопатах, вурдалаках и прочем отребье рода людского, в глубине несуществующей души святой отец хохотал как гиена и валялся в траве точно молодой конь, разбивая копытами воздух над головой и содрогаясь в пароксизмах смеха.

Кто сказал, что у андроидов не бывает чувства юмора?

«Тебе повезло, что ты еще дышишь. Не говоря о том, что можешь ходить. Предлагаю немедленно этим воспользоваться».

Двести лет Патрик вколачивал эту нехитрую Истину Двух Стволов в головы прихожан. Воспользуйтесь, дети мои! Воспользуйтесь каждым мигом, дарованным вам.

Священник криво усмехнулся.

А теперь, когда самому надо выбирать, что предпринять, он стоит тут дурак дураком и понятия не имеет, что делать дальше.

Чему ещё учат Два Ствола?

«Твоя тупость может тебя спасти».

Похоже, пришло время тупых решений. Вряд ли осмотрительность и интеллект в данном случае могут помочь. Остальным не помогли.

Первый взрыв случился восемьдесят четыре года назад. Расстояние до эпицентра составляло больше трехсот миль: ни почувствовать, ни услышать его Патрик не мог. Однако внутри сложно устроенного организма андроида включился сигнал, оповещающий о произошедшем, и спящая до этой поры приемная утилита скомпоновала и швырнула ему изнутри в лоб туго скрученный ком воспоминаний, принадлежащих другому.

Он увидел поселение, располагающееся на высоком берегу – такое же, как и его собственное, но с крепким частоколом и даже сторожевой башней. Увидел ощетинившийся непонятными иглами (антенны? щупы?) шар, выкатывающийся из воды. Расплющенных тварей, вываливающихся из шара и бегущих к частоколу с ровным безжизненным стрекотом. Твари были похожи на плоских металлических клопов размером с овцу, но чутье подсказывало ему, что металла в этих гадах не больше, чем в нем самом.

Одно не вызывало сомнений: это автоматика, а не живые существа. Патрик понимал, что даже в самых зараженных областях ни один вид не способен измениться так сильно – а значит, это порождение человеческих рук.

Откуда они взялись, эти стрекочущие машины-убийцы? Что за безумная программа была вложена в них, если два с лишним столетия спустя после того, как планета практически опустела, они все еще двигались, выискивая оставшихся в живых людей и подбирая те жалкие крохи, которые выпали из челюстей войны, самой последней войны на Земле? Где их база, если они перемещаются по воде, а не по суше?

У Патрика было множество вопросов и ни одного готового ответа. Только неправдоподобная в своей яркости финальная картинка: разрушенный форт, искромсанные, словно нарезанные ножницами на лоскуты, тела то ли трех, то ли четырех собак. Взрыв. И огненные деревья, гнущиеся как трава.

Патрик понимал, что эти воспоминания принадлежат не ему, а священнику погибшего селения, но от этого было не легче. Даже хуже: он узрел не просто чужое прошлое, а свое будущее.

Некоторое время его питала надежда, что высадка «клопов» была случайностью, гибельной, роковой, но случайностью. Возможно, думал Патрик, уничтожив триста с лишним человек и взорвав форт, они сгинули в морской пучине навсегда. Закончился ли заряд или миссия была выполнена, но больше они не вернутся.

Этой иллюзии ему хватило на целых сорок лет. До второго взрыва.

Он неспешно вернулся к церкви, слушая, как у подножия скалы разбивается волна за волной. Дети, готовые сцепиться в драке, при виде священника разлетелись в стороны, точно однополярные частицы. Патрик подключил анализатор эмоций, выискивая страх на перепачканных мордашках. Нет, страха не было. Они не боялись наказания, они хотели ему понравиться.

Патрик пристально взглянул на двух крепко сбитых угрюмых мальчишек с курчавыми черными волосами.

Весьма дурно пахнущими волосами!

— Пэт, Ран, помойтесь. Фани, подойди ко мне.

Девочка приблизилась, поглядывая исподлобья на своих удаляющихся врагов. Патрик присел на корточки.

— Ты кидала в братьев навозом, — мягко сказал он.

— И еще кину, — заверила Фани. И на всякий случай выпятила нижнюю челюсть.

Вот же дикий боевой лягушонок. Маленький, страшненький, тощий. Все острое: взгляд, локти, коленки, торчащие дыбом пряди цвета обожжённой глины.

Патрик сдержал ухмылку, вспомнив, почему выбрал именно это имя для младенца.

Крошечка Фани сидела в чулане.

Фани была голодна.

Гусей воровала

И тут же съедала.

Живыми.

Без соли.

Одна.

Счастливым родителям он сообщил, что это Шекспир, величайший поэт прошлого. А поедание гусей сырыми – особая доблесть. Всё равно никто из его подопечных понятия не имел, что такое гуси. Решили, что разновидность улиток.

— Поможешь мне отнести тюки с одеялами в убежище, — распорядился Патрик. — И не вздумай удрать.

Дорога к бункеру вела через лес. Когда-то здесь были непролазные заросли, страшные не из-за хищных зверей, а из-за насекомых. Последние полторы сотни лет Патрик упорно зарисовывал разнообразных кровососущих тварей, но они мутировали с пугающей быстротой. Ему катастрофически не хватало знаний по энтомологии, но он все же выявил самых опасных, чей секрет сам по себе вызывал локальное воспаление, быстро переходившее в лихорадку, и шаг за шагом, медленно нащупал средство борьбы с ними.

Собачья моча. Они опрыскивали ею посевы, надеясь, что она поможет заодно избавиться от ржавки, а потом стали постепенно углубляться в лес. Со ржавкой в тот раз ничего не вышло, зато тропа к озеру стала почти безопасной. Раз в неделю они обрабатывали вонючей жидкостью полосу кустарников и деревьев, и за последние пять лет лесная лихорадка не унесла ни одной жизни.

Первым испытал собачью мочу именно Патрик. По понятным причинам укусы клещей были для него совершенно безобидны, а потому он мог забираться в глубь леса, исследуя все новые места. Нельзя сказать, чтобы эти вылазки были безопасны: дважды на него нападали лоси, а один раз священник провалился в болото, удачно притворяющееся поляной, откуда выбрался лишь благодаря счастливой случайности. С тех пор Патрик стал куда осторожнее.

Но именно благодаря этим коротким одиночным экспедициям он нашел бункер.

От поселения его отделяло меньше полутора миль. Какова была вероятность основать форт именно там, где поблизости имелось укрытие? Священник полагал, что совпадение практически исключено.

Кто-то знал, что бегущая от смерти изможденная группка людей выберет именно это место. Патрик искал свидетельства, что на берегу уже тогда находились какие-то постройки, но к тому моменту, когда он обнаружил бункер, спрашивать было некого – все первые поселенцы умерли.

Лес по обеим сторонам больше напоминал клубок, разодранный озверевшей кошкой. Спутавшиеся, перекрученные нити ветвей пару раз хлестанули Патрика по щеке.

Девчонка кряхтела под тяжестью огромного тюка, но тащила, не сбавляя шага.

— За что ты ополчилась на Брана?

Серые глаза недобро сверкнули.

— Он сказал, мы все умрем!

— Что? — нахмурился Патрик.

— Он сказал, смерть придет за каждым! — девчонка яростно шмыгнула. — Кто ему позволил? Жирный кусок дерьма! Как он смеет говорить, что мама умрет?

Она готова была разрыдаться, но сдерживалась из последних сил.

— Ты очень любишь ее, — утвердительно сказал Патрик.

Фани молчала. Пыхтела, уставившись в землю, кусала губы, но не говорила ни слова.

Чёрт возьми! Он был уверен, что добился прекрасного результата со всей группой, и вот пожалуйста.

Олухи. Вот в чем причина. Тяжело иметь дело с олухами. У людей умных голова напоминает ящик комода: выдвинь его, вложи в него мысль, закрой, и она будет храниться там до скончания века. Возможно, слегка помятая, даже поеденная молью. Но ты найдешь ее там, где оставил.

А с дурнями всё иначе.

У Патрика не было иллюзий по поводу своей паствы. Он помнил тех, первых, разбудивших его. Они были приспособлены к жизни в новом мире не больше, чем черепаха к супу: вроде бы эти двое неплохо совмещаются, но понятно, что ненадолго и без всякой радостной перспективы для черепахи. Однако они были умны, а главное, воспринимали на веру все речи, исходившие от святого отца.

Нынешние поселенцы отличались от них, как трилобиты от мокрицы. Эволюция развернулась и решительно пошла в обратную сторону, упрощая все, что можно упростить. Да, физически каждый ребенок поселка дал бы двести очков форы любому из прежних взрослых – тех, первых. Не говоря об умении освежевать лося, пройти сквозь гудящий рой диких пчел и соорудить в лесу простейшее укрытие.

Но они стремительно глупели. Их мозги не были способны к обобщениям и абстрактным понятиям. При этом упрямства и самостоятельности хватало в избытке, и в последние десять лет все чаще раздавались вопросы, по какому праву святой отец берет на себя смелость всеми руководить. Наставлять детишек – пусть. Но взрослые лучше знают, что делать.

Патрик не удивился бы, если бы молодой охотник, назначенный нести вахту на скале, послал его ко всем земляным червям. Но тот не посмел отказаться. Пока не посмел.

«Если так пойдет дальше, у меня есть все шансы доживать при посёлке кем-то вроде местного дурачка».

— Я и тебя люблю! — внезапно прорезалась Фани. — Страшно-страшно люблю! Даже со скалы бы прыгнула ради тебя!

Патрик искоса глянул на девчонку.

— А что говорят Два Ствола?

Фани не задумалась над подходящей цитатой ни на секунду.

— У них же, мать их, пушки! А в них же, мать их, пули!

— И что это значит?

— Что мы должны думать на шаг вперед и быть осторожными.

Фани сорвала с ветки лист и сунула в рот черешок. Хороший интеллект, повышенный эмоциональный фон, причем стабильно повышенный – нехорошее сочетание. Плюс бесстрашие, плюс выраженные лидерские качества. Девчонка способна свести на нет десять лет его работы, если начнет объяснять другим детям, почему напала на Брана.

Патрик быстро просчитал вероятности исхода предстоящего разговора в зависимости от выбранной модальности и решил остановиться на самой сложной: безальтернативной откровенности.

— Фани, почему закончился старый мир?

Она взглянула на него, удивленная и даже несколько оскорбленная тем, что ее спрашивают о самых азах.

— Люди воевали. У них было много оружия. Больше, чем людей. Оружие истребило их.

— Да, но почему?

— Я же сказала! — она начала сердиться. — Это было сильное оружие!

— Нет, Фани. Отчего люди затеяли войну?

Эту тему они еще не обсуждали. Фани наморщила лоб и попыталась вспомнить, что слышала от старших.

— Взрослые стали злыми? — предположила она. — Они хотели убивать друг друга? Я тоже иногда хочу кого-нибудь убить. Иногда даже тебя!

— А порой ты хочешь спрыгнуть ради меня со скалы, — кивнул Патрик. — И то, и другое желание вырастают из одного семечка в твоей душе.

Он рисковал, обращаясь к метафорам, но надеялся, что она поймёт.

— Человечество уподобилось подростку, которого раздирают противоположные чувства, — медленно сказал священник. — Как если бы к человеку привязали нескольких лошадей и стегали их, заставляя рваться в разные стороны.

— Что такое лошади? — перебила Фани. — Большие птицы?

— Почти. — Он решил не вдаваться в подробности. — Что случится, если три коршуна потянут тебя на север, запад и восток?

— Меня разорвет на части!

— Да, Фани. И ты погибнешь. То же самое случилось с человечеством. Люди сами довели себя до гибели, их ярость, ненависть и любовь были чрезмерны.

— Что плохого в очень большой любви? — сопротивлялась девочка.

Они вышли на опушку. Фани, сбросив тюк, опустилась на траву, он сел рядом.

— Представь, что ты страстно возлюбила бога. Тогда тех, кто кричит, что твой бог – выдумка, ты станешь ненавидеть. Ты решишь убить их, Фани. Понимаешь меня?

Та молчала.

— Но если твоя любовь смиренна и спокойна, ты не будешь ненавидеть глупца, заявляющего, что бога нет. Вы не затеете драку, как ты сегодня затеяла с Браном. Он не ударит тебя по щеке, твоя мать не кинется мстить за твою боль, вы будете жить мирно, без ссор и насилия. Вот путь к выживанию для человечества: укрощение эмоций.

Патрик все еще ощущал силу исходящего от девочки протеста, но тот ослабевал.

— Фани, я не застал войны. Может быть, ты знаешь, что нас, священников, создали последними. Тридцать восемь поселенцев спаслись и бежали сюда, где есть воздух, пригодный для дыхания, и вода, которую можно пить. Они запустили мой жизненный цикл. Так что можно сказать, я родился здесь, как и ты.

— Я знаю, — твердо сказала она. — Прадедушка мамы был ученым.

Патрик уловил неуверенность, исходящую от нее: Фани не понимала значения последнего слова. Да и её мать, от которой она его услышала, наверняка тоже не представляла, кем на самом деле был её предок. Лишь эхо настоящих смыслов доходило до них всех. В их жизни существовали только прикладные занятия, и Патрик был единственным исключением.

— Наша община – зародыш нового человечества, Фани. Многие погибли, многие остались искалечены в борьбе с новым миром, в котором нам приходится существовать. Но мы живем. И мы не имеем права повторить тот ошибочный путь, которым прошли миллионы до нас, потому что он привел их к гибели. Мы следуем заповедям. Что гласит первая из них?

— Возлюби ближнего как самого себя, то есть умеренно.

— Умеренно, дитя мое! Привязанность детей к родителям очень сильна в первые десять лет жизни, но постепенно она слабеет. И это правильно. Так и должно быть. Остается лишь симпатия, нежность, забота. Я повторю тебе то, что сказал Бран: рано или поздно твоя мама умрет.

Патрик сделал паузу, но на этот раз девочка лишь прерывисто вздохнула.

— Даст бог, это случится не скоро, — мягко добавил он. — Мы все уйдем в свой срок, Фани. Представь, какое огромное горе причинит близким наш уход, если их любовь будет так же огромна, как твоя сейчас. Мы оставляли бы за собой, умирая, выжженное поле тоски, горя и страха перед жизнью. Разве этого ты хочешь для тех, кого любишь, дитя мое?

Девочка украдкой вытерла слезы и помотала головой:

— Я буду учиться справляться со своими чувствами, святой отец.

— Все мы учимся, милая. Поверь мне, быть бессильными заложниками собственных страстей – незавидная участь.

— Кроме вас.

— Что?

Фани поднялась и теперь смотрела на него сверху вниз. Она отчего-то разом стала выглядеть очень взрослой – Патрик даже не успел проанализировать этот неожиданный эффект.

— Кроме вас, святой отец. Ведь вам не нужно учиться не испытывать любви. Вы уже всё умеете. Вы не любите нас – так говорит мама. Оберегаете, учите, заботитесь. Но не любите по-настоящему.

Голос ее, обычно сиплый, вдруг зазвучал четко и звонко.

«Враждебность!» — безошибочно определил Патрик. Враждебность, горе, страх, тоска по архетипическому отцу – настоящего-то она практически не помнила, – и острое желание прикосновения. Патрик мог пойти ей навстречу, мог обнять девочку, но не стал этого делать.

— Твоя мама совершенно права, – сказал он и тоже поднялся. – Именно по этой причине я всё ещё рядом с вами спустя столько лет.

«Надо было добавить, что в этом нет моей заслуги. Меня таким создали».

Патрик разложил одеяла на полках и потёр лоб движением, давным-давно подсмотренным у прапрадеда Фани.

Он начал разговаривать с собой около полувека назад и сперва решил, что это свидетельство подступающей деградации. Однако со временем, видя, что больше никаких свидетельств регресса нет, священник пришел к другой мысли: окруженный людьми, он всего лишь копирует их привычки. Его адаптационные способности были невероятно высоки, куда выше, чем у любой другой модели, за исключением разве что Учителей. Но Учителей после войны не осталось.

«Очеловечиваюсь», – поставил Патрик себе неутешительный диагноз. Достаточно вспомнить собственную реакцию на убежище.

Бункер его ошеломил. Это было прекрасно замаскированное сооружение, рассчитанное человек на двести: огромное бомбоубежище, похожее на провалившийся под землю гигантский вагон. Железобетонный монолит, усиленный балками и арматурной сеткой: знания об устройстве подобных конструкций существовали в памяти андроида, но он и подумать не мог, что увидит одно из них собственными глазами.

Удара ядерной бомбы бункер не выдержал бы, но ядерных бомб в мире больше не существовало.

Когда Патрик узнал о гибели первого поселка, он начал догадываться, зачем нужно убежище. Сорок лет священник надеялся, что всё же ошибся, но когда с востока пришло известие о втором взрыве, сомнений не осталось.

От человека Патрик отличался в том числе тем, что всплывающие в его голове знания воспринимал как должное. Он никогда не подозревал, что между ним и другими андроидами существует связь, и даже не размышлял, есть ли те, другие, – но когда воспоминания умирающего священника брызгами выплеснулись перед его внутренним зрением, Патрик был к этому готов. Информация всплывала постепенно, словно он шел по лестнице в густом тумане и с каждым новым шагом перед ним проявлялись очертания новой ступени.

Он ни с кем не делился открывающейся ему картиной нового мира. На это существовал императивный запрет. Патрик обдумал его и решил, что понял причину. До сих пор все силы людей были целиком устремлены на выживание и поддержание рода, а разговоры о тех, кто, возможно, сумел спастись после катастрофы, велись бесцельно, ради одной лишь болтовни. Не исключено, что расскажи он правду, его подопечные сорвались бы с места в поисках себе подобных.

И погибли.

Так что Патрик держал свои знания при себе.

Однако спасшиеся были.

Пять групп.

Все – в этой части континента. Их отделяло друг от друга не такое уж большое расстояние, но пока оно казалось непреодолимым. Не из-за тягот пути, а потому что сами люди не были готовы. Это тоже была область чистого знания, вложенного извне, и Патрик не подвергал его сомнению.

Каждую группу сопровождал священник. Данный факт наводил Патрика на мысли, что появление его общины именно в этом месте не было случайностью, как и то, что у них с собой оказался андроид в пред-витальном сне. Люди как будто договорились, что разделятся и попробуют выживать небольшими группами с помощью духовных поводырей. Он бы мог даже поверить в это, но подобная затея противоречила всякой логике и здравому смыслу.

Третий взрыв случился десять лет назад. К этому моменту священник уже точно знал, что нападения «клопов» всегда происходили по одной схеме: ощетинившийся иглами шар подплывал к берегу, каждый раз днём, и вываливал из своего чрева десятки автоматических машин. Видимо, тревогу в поселке поднимали слишком поздно. Патрик не видел изувеченных тел. Он слышал грохот взрыва, свист разлетающихся осколков – и наступала тишина, нарушаемая только шуршанием лапок по песку. Каким образом машины ухитрялись взорвать человеческое поселение и зачем они это делали, он так и не смог понять.

А до четвертого поселка они добрались девять дней назад.

Закономерность очевидна. «Время на поиск людей у них всё сокращается. Скоро они высадятся на нашем побережье».

Чему учит нас Охотник на Вампиров?

«Упрись и стой твердо. Самое главное – где именно встать».

Патрик обошёл бункер и раздвинул ветки около запасного выхода. Там на корточках сидел Дорн – молчаливый верзила с репутацией смельчака.

— Вода не испортилась? — первым делом спросил Патрик.

Дорн отрицательно качнул головой. Он был скуп не только на слова, но и на жесты.

С тех пор, как Патрик наткнулся на бункер, он готовил людей к тому, что им придется укрываться в нем. Одно поколение сменялось другим, уже подрастало третье, и год за годом священник приучал паству к простому ритуалу: по его сигналу все должны покинуть свои жилища и бежать в укрытие. Без промедления. Без сомнений. Это единственный шанс спастись от смертоносного шара, выплывающего из моря.

Теперь, когда его группа осталась последней, Патрик удесятерил бдительность. Он пополнил бочки в убежище водой и раз в неделю менял ее. Провизию и все необходимое на первое время священник начал перетаскивать в бункер уже давно, несмотря на возражения общины. Люди не понимали, зачем вялить мясо, если можно съесть его сейчас. Зачем их заставляют набивать дополнительные матрасы, которые к тому же не используются в домах, а валяются без всякого смысла в подземном амбаре. Но авторитет Патрика пока держался, и ему не противоречили в открытую, лишь ворчали.

«Мы укроемся здесь. Переждём нападение. Три дня, семь дней, две недели – сколько потребуется. Потом выйдем, отстроим посёлок и начнём всё заново».

План был не слишком хорош. По правде говоря, он сильно напоминал изветшавшую тряпку, так много в нем было дыр и расползающихся ниток. Но другого не имелось.

Толстяк Бран непременно спросил бы, что произойдёт, если машины не вернутся откуда пришли, а осадят бункер.

А Патрик призвал бы на помощь Тарантино, да будет его чтиво криминальным во веки веков, аминь. «Если мои ответы пугают тебя, перестань задавать страшные вопросы».

А ответы не нравились и ему самому. Чёрт возьми, человечество – просто неистребимая болячка, если даже андроида они ухитрились заразить своими надеждами и страхами.

Умирать не хотелось, вот что.

Раз поймав себя на этом немыслимом ощущении, Патрик трезво оценил положение дел. Похоже, у него вышел срок эксплуатации. Или он изначально сошёл с конвейера бракованным. Его абсолютным приоритетом по-прежнему оставалось благополучие общины, но при этом он отдавал себе отчет в том, что сохранить собственную жизнь тоже хочется.

«Жизнь?»

Ладно. Пусть будет существование.

Интересно, есть ли у него свобода воли. Какие скрытые механизмы включатся в последний момент, заставляя его принять навязанное кем-то решение? И поймет ли он, что это не его собственный выбор?

Вера в бога не была прошита в настройках андроида. Очевидно, для священника это не считалось обязательным. Иногда его начинал терзать вопрос, верит ли он в себя.

Кто он такой? Всего лишь машина из прошлого, того прошлого, которое обглоданным собачьим скелетом легло на морское дно и погружается в песок всё глубже, вытолкнув напоследок крошечный пузырек воздуха. Давай признаемся откровенно, святой отец: ты ведь тоже принадлежишь ему. Пусть лишь отчасти, лишь в той степени, в которой стрела принадлежит выпустившему ее луку. Хочешь сказать, что это ерунда и стрела летит свободно, выбирая цель и прокладывая маршрут? Вот именно, святой отец, вот именно.

У вас даже нет полноценного летоисчисления. Оно ведётся от первого года жизни общины. Но вам не известно, ни как давно случилась война, ни сколько она длилась. Те, кто нафаршировал тебя информацией, как индюшку рисом, не удосужились сообщить об этом. По умолчанию Патрик предполагал, что первые разбудившие его поселенцы и были отрыжкой войны. Но иногда его охватывали сомнения.

— Мне надоело здесь торчать!

Он обернулся на сиплый голосок.

— Идём, Фани. Пора возвращаться.

Половину пути они проделали в полном молчании. Девчонка что-то сосредоточенно обдумывала, кусая губы.

— Ты что-то хочешь мне сказать, Фани?

Она только вызывающе фыркнула.

«Еще лет сто назад нельзя было даже представить, чтобы семилетняя малявка ответила мне настолько непочтительно. Возможно, я допустил ошибку, когда не выбрал для себя роль ангела, посланного к общине великими людьми прошлого. Еще роль чародея мне неплохо бы удалась. Борода и мои развевающиеся седые космы удачно вписались бы в образ».

Патрик ухмыльнулся. Свобода выбора, да? Правда остается правдой, ложь становится историей. На том стоит Авраам Линкольн, Охотник на Вампиров.

Бывают ли андроиды дураками, вот в чем вопрос. Похоже, ответ будет утвердительный для того, кто выбрал правду вместо выдумки: я всего лишь наставник, который должен вдолбить в ваши тупые головы нехитрые правила, оставленные в наследство моими создателями. Любите друг друга умеренно. Не позволяйте чувствам диктовать рассудку. Не привязывайтесь. Помните о важности своих жизней.

Что ещё?

Гамбургеры – краеугольный камень здорового питания.

— Рот удерёт оттуда.

Патрик не сразу понял.

— Что?

— Рот сбежит со скалы, — повторила Фани. Губы сжались в твердую линию. — Он сам так сказал. Сказал, что на востоке видели оленей, и нечего ему торчать…

Патрик не дослушал. Он отшвырнул пустые тюки, подхватил Фани и рванул с места.

Он мчался, твердя себе, что ничего страшного не случится оттого, что охотник бросит свой наблюдательный пост. В конце концов, они были там всего пару часов назад, и ничто не предвещало…

Густую лесную тишину прорезал отвратительный визг трещотки.

Человек бы оцепенел. Андроид продолжал бежать. Но несколько секунд этот бег был ни чем иным как формой оцепенения.

Фани вывернулась из его рук диким зверьком, спрыгнула на землю и помчалась рядом со священником, не отставая ни на шаг.

Когда они выскочили из леса, первым, что увидел Патрик, был толстяк Бран, выплясывающий на скале безумный танец с трещоткой в руках. Кто-то безостановочно кричал, тыча пальцем в сторону моря. Воздух наполнился воплями, плачем, хлопаньем дверей, перепуганным топотом, лаем и выкриками. Но все перебивал неживой визг трещотки, словно одуревшей от происходящего.

Паника смяла туго натянутое полотнище реальности, расшвыряла маленькие фигурки по всему поселку. Патрик одним взглядом охватил старую Мару, зачем-то бегущую к колодцу, сыновей Брана, волокущих из дома мешок с зерном, троих охотников, растерянно замерших с добычей на дальнем краю леса, и прочих, прочих, прочих, не понимающих, что происходит, растерянных, бестолково мечущихся по берегу.

И металлический шар, наискось режущий волну.

Он был похож на луну. Дохлое небесное тело, изъеденное жадными метеоритными дождями и всплывшее кверху брюхом. Серебристо-желтое, старое. Совершенно такое, каким видел его Патрик в своих/чужих воспоминаниях.

И оно было слишком близко.

«Подключить ресурс громкости звука», – сказал себе Патрик.

«Всё идёт по плану», — сказал себе Патрик.

«Почти».

Его мощный голос, усиленный до ста децибел, обрушился на поселок и заставил всех застыть на месте.

— В убежище! В убежище!

Его царапнула мысль о том, что тренировок было слишком мало. Он должен был приучать людей к тревоге каждую неделю! Они не сориентируются. Они растеряны. Они вновь испугаются его оглушительного приказа, как это случалось каждый раз.

Но тут трещотка Брана, наконец, заткнулась, и вместо неё раздался пронзительный крик:

— Опасность! В укрытие! Бегите, придурки!

Орала Фани. Она надрывалась как проклятая, эта крошечка Фани, без труда перекрывая все вопли. Казалось, она залита визгом под завязку и он облегченно выплескивается из нее, точно струя из проколотого бычьего пузыря.

Побежали сразу и все. Словно кто-то переключил тумблер с паники на осознанность. Толпа, мигом собравшись вместе, резво двинулась к тропе, ведущей в бункер.

Все остальное они сделают, понял Патрик. Если им удалось собраться сейчас, они без труда вспомнят, как пользоваться убежищем.

Определённо, всё идёт по плану.

Кроме одного: шар уже в сотне метров от берега. И плоские твари выберутся из него раньше, чем люди успеют добраться до бункера.

«Порой думаешь, что все хорошо, а уже кто-то роет тебе могилу». Спасибо, Американский Психопат, ты сейчас как нельзя более кстати.

Мимо, запыхавшись, пробежал Бран.

— Святой отец! Почему вы стоите?

Патрик посмотрел на него и потёр лоб движением, позаимствованным у прапрадеда Фани. Оно было бессмысленное. Просто нравилось ему.

— Беги, Бран, — мягко сказал он.

— А вы?

— Должен же кто-то донести до этих существ слово божье!

Патрик ухмыльнулся. Бран смотрел на него расширившимся глазами.

— Беги, — повторил священник. — Они задержатся, пока слушают мою проповедь. Задрайте двери как я показывал, и экономьте воду.

— Святой отец…

— Пошёл! — гаркнул священник, и Бран, икнув от ужаса, припустил что было сил.

Патрик ухмыльнулся.

Значит, проповедь, святой отец? И чему же мы будем учить этих мелких искусственных ублюдков? Пожалуй, вот чему: когда пляшешь с дьяволом, пляши до конца песенки.

Он обернулся и увидел только спины, исчезавшие под кровлей леса. Хорошо. Люди успеют. Если ему удастся хотя бы ненадолго остановить тварей, люди точно успеют спрятаться.

Вот сейчас хорошо бы вздохнуть. Или посвистеть. Патрик сложил губы в трубочку и подул. Да, свист – это приятно. Хотя и бессмысленно.

Ну что ж, обратимся в трудную минуту к Чужому.

«Не скрою, шансов у вас нет. Но мои симпатии на вашей стороне».

– Шансов, — вслух повторил священник, прислушиваясь к модуляциям собственного голоса. — Симпатии.

Он двинулся к берегу, по дороге вытащив из косяка ближнего дома нож сбежавшего Рота. А Бран оказался не таким уж тупицей, а, святой отец? Заменил охотника, поднял тревогу, хотя и позже, чем следовало…

Нет, не так. Дураком-то он как был, так и остался. Но у этого жирдяя – кто бы мог подумать – весьма развитое чувство долга.

А значит, у вас больше общего, чем ты думаешь, святой отец.

Патрик снова засмеялся. Определенно, смех доставлял ему удовольствие.

Шар, ощетинившись иглами, выкатился на берег. По боковой поверхности побежала тонкая трещина, и панель отъехала в сторону, открывая черный прямоугольник. А там уже поблескивало, шевелилось, стрекотало и готовилось посыпаться из чрева этой гадины вниз, на вылизанный волнами песок.

— Welcome to the hell, bitches! — с широкой улыбкой провозгласил Патрик.

Давно хотел это сказать. А со своей общиной как-то повода не было.

Ну что ж, сделал всё что собирался. Вот только это ощущение беспросветного идиотизма происходящего… Такое странное. Такое человеческое.

И так невовремя.

Зато теперь не осталось никаких сомнений, что там со свободой воли. Никто не заставляет тебя героически подыхать в одиночку, святой отец. Выбор за тобой. Еще не поздно сбежать! Твою общину, скорее всего, перебьют, но зато ты сможешь еще много-много лет бродить по берегу, насвистывая в свое удовольствие.

Может быть, даже научишься вздыхать.

Ты ведь не любишь их. Фани сказала правду. Оберегаешь, заботишься, но не любишь.

Тебе это запрещено.

Как и им.

Тогда какого черта, имея выбор, ты торчишь здесь точно прыщ на заднице, когда твой долг закончился на том, чтобы донести до своей паствы главную истину: не любите, и не любимы будете, и тем спасётесь?

Патрик остановился, поудобнее перехватил нож и стал ждать. «Надеюсь, рыжая девка выживет».

— Заходи слева, Рот.

— Ты мне покомандуй ещё!

— Где мой нож?

— Заткнитесь! Вот они, ползут.

— У-у, сволочи…

Патрик очень медленно обернулся.

Они стояли на окраине поселка. Старая Мара с заостренной палкой в костлявой руке. Дорн, возвышающийся над остальными на добрых две головы. Рот, старающийся не встречаться с ним взглядом. Жирный Бран с сыновьями и женой. Мать Фани, такая же острая, рыжая, легкая и злая. Охотники, рыбаки, женщины, подростки – они были здесь, все до единого, кроме грудных младенцев и их матерей. Триста человек, вся его община.

Патрику показалось, что внутри него что-то щелкнуло. Впервые за двести с лишним лет своего существования он вплотную приблизился к пониманию того, как люди сходят с ума.

— Что? — сказал он. — Что вы здесь делаете?

В темноте недоумения забрезжил слабый луч света. Кажется, он догадался.

— Вы что, не смогли открыть бункер?!

— Идите вы с вашим бункером, святой отец, знаете куда! — сказал кто-то из толпы.

— Ишь, выперся в одиночку.

— Герой! — саркастично добавили слева.

Патрик пробежался взглядом по угрюмым лицам. Анализатор эмоций, похоже, перегрелся и отказал. Потому что священник не был в состоянии сделать ни одного вывода.

Он нашел единственное лицо, по которому можно было что-то прочесть, и вопросительно уставился на тощую взъерошенную девчонку.

— Фани…

Наступило молчание, нарушаемое только стрекотом приближающихся машин и выкриками чаек.

Несколько мгновений маленький человек и старый андроид смотрели друг на друга. Наконец Фани выступила вперед и сжала кулаки. Некрасивое лицо исказилось болезненной гримасой.

— Мы вас тут не бросим! Чего вы еще придумали!

— Херню, — подали голос слева. — Как обычно.

— Старый-старый, а совсем дурак, — согласились справа.

— Ну-ка тише, Дэви! Прояви уважение к святому отцу.

— Вы должны спрятаться в бункере! — отчаянно выкрикнул Патрик.

— Ну ты еще оралку свою включи! — проскрипела Мара. — Чтоб уж мы все оглохли.

До Патрика начало доходить. Они пришли, чтобы защитить его. Поняли, зачем он остался, и повернули с полдороги назад. Но зачем? Зачем они это сделали?

— А ну возвращайтесь в убежище, немедленно! — он, кажется, был близок к тому, что называется отчаянием, но ресурса на анализ собственных переживаний уже не осталось. — Вас же убьют, идиоты! Чему я вас учил?!

— Стволы – для лохов! — отрапортовали хором сразу несколько человек. — Ножи – выбор мастеров!

— Твоя тупость может тебя спасти!

— Упрись и стой твердо!

— Гамбургеры — краеугольный камень здорового питания!

Патрик взвыл со всей доступной ему сотней децибел:

— Убирайтесь!

Они вздрогнули, но остались стоять. Упрямые твердолобые олухи, презревшие все, что он втемяшивал в их пустые головы столько времени. Не люби, не привязывайся, не позволяй эмоциям взять верх. Они приняли самое бессмысленное и тупое решение из всех возможных и тем самым обрекли себя на гибель, пустив псу под хвост двести лет его усилий.

То ли он оказался бездарнейшим священником, то ли они – никуда не годными прихожанами.

Над скалой показались первые серебристые твари. Стрекот стал отчетливее.

— Вы же все здесь умрете, — обреченно сказал Патрик своим обычным голосом. Он уже понимал, что никто из них не успеет добежать до бункера, даже если кинется туда сию секунду. Всё. Время безнадежно упущено. Им пришел конец, и его жертва оказалась напрасной. — Зачем?

Он пытался понять и не мог. В последние минуты его существования это оказалось единственным, что было действительно важным. Зачем они вернулись?

— Потому что вы остались, — сказал кто-то.

— Из-за нас.

— Ради нас.

Они перехватили поудобнее дубинки. Они начали рассредотачиваться. Они больше не слушали святого отца и не считали нужным что-то ему объяснять: враг приближался, и люди готовились встретить его лицом к лицу.

— Потому что вы нас любите, — сказала Фани.

Патрик не заметил, когда девчонка успела оказаться возле него.

— Вы сборище выродившихся кретинов, — бесстрастно сказал он.

— Ага, — кивнула она. — И вы нас любите. Иначе бы не стали нас спасать, правда?

— Правда, — сказал священник. Всё равно врать уже не имело никакого смысла. — А теперь отойди и не суйся под ноги.

Он встал в первые ряды, рядом с самыми сильными мужчинами.

— Порадуете нас мудростью перед битвой, святой отец? — насмешливо спросил кто-то.

— Жизнь – сплошной облом, — отозвался Патрик, глядя, как дюжина клопов перевалила через край скалы и приближается к ним. — А потом ты умираешь.

— Славное напутствие!

— Спасибо, святой отец!

Они скалили желтые зубы и старательно прикидывались, будто ничего не боятся.

Их отделяли от их убийц каких-то двести метров, и Патрик не мог понять: осознают ли люди, что у них нет шансов, или с самоуверенностью детей, никогда не сталкивающихся с чудовищами, надеются победить?

Пожалуй, осознают. Они не так тупы, как он привык считать, и у них звериное чутьё на опасность.

Сто метров.

Восемьдесят.

Пятьдесят.

Кто-то не выдержал и ахнул, когда клопы оказались близко. В отличие от Патрика, люди не ожидали увидеть ничего подобного.

Смерть приближалась с каждой секундой и выглядела ещё отвратительнее, чем ему помнилось.

— Приготовились… — хрипло скомандовали рядом.

«Приготовились умирать», — про себя добавил Патрик.

Интересно, на что это похоже?

Машины на секунду замерли и защелкали громче, точно сканируя своих противников и подводя известный только им итог.

А в следующий миг грянул взрыв. Землю встряхнули, словно одеяло, и священник полетел навзничь. Он увидел, как падают люди, как хватается за виски оглушенный сын Брана, как за лесом вспыхивает огненный цветок с черной сердцевиной и распускается, слизывая кроны деревьев и выбрасывая вверх слепящую алую пыльцу. Мироздание сотряслось до самых основ.

Когда пыль и ошметки травы рассеялись, берег был девственно чист.

Патрик поднялся и помог встать тем, кто рядом. Похоже, все были целы. Монотонно бранился Дэви, Мара призывала на головы всех вокруг такие кары, что в другое время священник не преминул бы отчитать её за богохульство. Надрывались псы. Кто-то душераздирающе кашлял. Но среди этих звуков больше не было слышно стрекота.

Механические твари исчезли, словно их и не существовало.

— Где они?

— Что это было?

— Дайте руку кто-нибудь!

— Пэт! Ран! Где вы?

Зашевелились, отряхнулись, зашумели, и наконец сгрудились вокруг священника, словно у него были ответы на все вопросы.

— Они вернутся?

— Нет, — сказал Патрик, прозревая с каждой секундой. — Они не вернутся.

Крик одного из мужчин, успевшего добежать до берега, засвидетельствовал его правоту. Лунный шар исчезал в море. Уходил все дальше и дальше, пока не погрузился в волны, оставив за собой только пенистый след.

— А что это нас тряхнуло? — дрожащим голосом спросил Бран.

— Бункер, — сказал Патрик. — Бункер взорвался. Там кто-то прятался?

Нет, сказали они, никто. Матери с младенцами укрылись в лесу. Решили, что случись беда, там у них больше шансов выжить.

— Простите, святой отец, — наконец проговорил кто-то. — Мы вас ослушались.

Патрик обвел их взглядом. Чумазые, перепуганные, так и не понимающие толком, что же произошло.

«А ты сам-то понимаешь, святой отец?»

Да. Теперь понимаю.

Они меня ослушались.

Вряд ли мы узнаем, чей это был эксперимент, и эксперимент ли, и до чего дошло человечество, если пригодных к жизни на этой планете оно решило отобрать именно таким способом.

Нет, не пригодных, поправил себя Патрик. Достойных.

Пять групп. Одинаковые условия. Годы вдалбливания прописных истин, которые должны спасти им жизнь. Поколение за поколением растет в убеждении, что не стоит привязываться. Нельзя любить. Запрещено ненавидеть. Все сильные эмоции смертельно опасны. Будь умеренным в чувствах, ибо это залог выживания.

И рядом с каждой группой – пастор. Искренний, преисполненный заботы. Мудрый. Верящий в то, что говорит.

Всего лишь инструмент. Стрела, пущенная в ложную цель. Искуситель, которому они должны противостоять, если действительно хотят выжить.

Что же это была за война, снова спросил себя Патрик. Остатки человечества сражались и погибли – за что? За возможность вернуть самих себя? Начать все сначала? Позволить жить лишь тем, кто даже под воздействием своего домашнего ангела-искусителя, несущего ложные истины со всем пылом проповедника, примет не то решение, что было навязано, а то, что противоречит всему, чему их учили?

— Огонь!

— Что это было, святой отец?

Патрик не сразу понял, что обращаются к нему. Он пытался осознать, как удалось смоделировать на пяти площадках одну и ту же ситуацию. Каждый священник принимал решение противостоять атакующим механизмам в одиночку. Каждый священник прятал свою группу в бункер, а сам отправлялся на верную смерть.

Похоже, со свободой воли Патрик погорячился.

Или нет?

— Взрыв, — сказал он. — Это был взрыв убежища. Оно уничтожено огнём.

Кто-то ошеломленно присвистнул, осознав смысл его слов.

Спрячься в бункере, который так удачно расположен рядом с фортом – или выйди на защиту одного из своих, презрев его приказ. Не важно, почему ты на это пойдешь: оттого ли, что привязался к старому андроиду, или потому что убежден, что своих не бросают, или не желаешь отсиживаться в укрытии, пока кто-то умирает, чтобы ты мог жить.

Нарушь правила. Пойди на отчаянный, бессмысленный поступок. Разреши себе быть сильнее логики, выше здравого смысла. Презри рациональность.

И только тогда выживешь. А вместе с тобой и тот, кто учил тебя совершенно иному.

— Надо бы огонь потушить. Пока на лес не перекинулось, — подал голос Бран. Вокруг согласно загомонили.

Патрик встряхнулся.

Да, надо было потушить огонь, привести в порядок дома, собрать разбежавшихся собак. Начинать жить заново.

Все смотрели на него. Почему-то они ждали именно распоряжений священника, хотя разве не доказали недавние события, что он последний, кого стоит слушаться?

Однако ведь есть и другие авторитеты.

— Оберни стволы, посчитай деньги, пристегни ремень, — веско сказал Патрик.

Лица мужчин просветлели.

— Бран, тащи лопаты!

— А ведра?

— Их тоже захвати. Рот, отыщи в лесу женщин и с детьми. Скажи, пусть возвращаются.

Охотник послушно кивнул и исчез.

— Это, святой отец… — помялся Дорн. — Может, какое напутствие скажете нам или ещё чего в этом роде…

Священник задумался.

Стоило бы обратиться к Семи Психопатам или Охотнику на Вампиров. Уж кто-то, а они никогда не подводили.

Но Патрик сказал совсем не то, что собирался.

— Если имею дар пророчества, — медленно проговорил он, вслушиваясь в слова, которых никогда не произносил раньше, — и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

Наступило молчание. Люди обдумывали новую весть.

А обдумав, отреагировали на нее так, как только могла отреагировать его паства.

— Гляньте на него! — фыркнула старуха Мара, скорчив такую рожу, будто наелась муравьиных задниц. — Горы он может переставлять! Вечно вы чушь порете, святой отец.

 

Share Button
Оцените рассказ:
Плохой рассказРассказ так себеНормальноХороший рассказОтличный рассказ! (3 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Required fields are marked *